О Содружестве Природной ВерыОсновы ВероученияНаши целиОбщественные акции и этическое учениеОбряды "Славии" Вечевые Собрания

Афанасьев Александр Николаевич (1826 – 1871)

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.

Печатается по изданию: Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. В трех томах. Том 1. – М.: Современный писатель, 1995.

XII. Баснословные сказания о зверях

То же впечатление быстрого движения, какое породило стихийные явления с птицами, заставило сблизить их и с легконогим конем. Названия, данные человеком этому животному, указывают на скорый бег. санскр. acva (муж. рода), acva (жен.) — лошадь имеют корнем ас — реппеаге, penetrare; в Ведах acu — быстрый; acuga — ветр и стрела. Слово acva сохраняется во многих языках арийского происхождения — в различных формах: в зенде асра (так как cv постоянно переходит здесь в ср), перс. asp, asb, афган. as (муж.) и aspa (жен.), осет. ews, iews, (вместо esw), литов. asqwa — кобылица; сюда же относит Пикте еолийск. i c c o z (i p p o z ), лат. equus, equa. У племен славянских название это не удержалось; место его заступили слова, большею частию заимствованные от татар, которые славились в старину своими конями. Исключение составляет только кобыла (илл. kobila, вен. kabala, греч. c a b a l l h z , лат. caballus, ирл. capall, сараШ — лошадь, корн. kevil, кимр. cefiyl, и санскр. capala — быстрый — от корня cap, camp и kap, kamp — ire, tremere, откуда и лат. caper, capra — козел и коза) — слово, несомненно, древнейшего образования 1. Ради быстрого бега конь в народных загадках называется птицею: “бежит птица, во рту плотица; голодна — не съест, сыта — не выкинет” (конь с удилами во рту) 2; “летели три птицы; первая говорит: мне летом хорошо, другая: мне зимой хорошо, а третья: мне все равно!” (Сани, телега и конь). Поэтому все явления природы, которые представлялись птицами, олицетворялись и в образе чудесных коней. Солнце в Ведах называется бегуном, быстроногим и прямо конем; есть целый гимн, обращенный к нему, как к небесному коню. Один из эпитетов солнца arvan в позднейшем санскрите означает коня (чешек, ор, см. выше стр. 179), но в Ведах удерживает первоначальное значение быстро бегущего, стремительного. По замечанию Макса (302) Мюллера, “в некоторых местах слово это служит названием солнца, между тем как в других употребляется как существительное с значением коня и всадника. Так под неотразимым влиянием синонимического характера древнего языка, и без малейшего старания выразиться фигурно, тот, кто назвал солнце — arvan (т. е. быстрое), необходимо соединял с ним представления о коне и всаднике”. Если присоединим сюда старинное название солнца— колесом (слово, которым означали и rota, и curus 3, то перед нами явится и колесница, и кони, и сам всадник — Солнце. Уже в Ведах солнце (Surya) представляется в образе человека, стоящего на золотой, блестящей колеснице, которую влекут по воздушным пространствам две, семь или десять крылатых, золотошерстых, ретивых кобылиц. Этим кобылицам присвоялись имена haritas, rohitas, aruschis, которые первоначально были простыми прилагательными и значили: белый, светлый, рыжий (гнедой), но скоро превратились в названия животных, принадлежащих богам 4. Лучи солнечные уподоблялись вожжам или поводьям, накинутым на чудесных коней 5. Подобные представления встречаем и в Зендавесте, и в сказаниях греков и римлян. Гелиос ежедневно совершает свой путь от востока к западу на лучезарной колеснице, запряженной четырьмя белыми, огнь и свет рассыпающими конями 6; между ними один носит имя Эос. Итак, красавица Зоря олицетворялась не только богинею, но и конем; в Ведах она также называется кобылицею — acva 7. Предшествуя восходу солнца, она как бы влечет за собою его золотую колесницу, и в этом смысле есть быстролетный конь Гелиоса. У многих народов Зоря Утренняя почиталась богинею, которая выводит на небо блестящих лошадей Солнца, а Зоря Вечерняя — богинею, которая уводит их на покой. С этим совершенно согласно эстонское сказание, что Утренняя Зоря каждый день возжигает светильник солнца, а Вечерняя хранит его в продолжение ночи; по литовскому же сказанию, такое возжжение солнечного светильника, вместо Утренней Зори, приписывается звезде Деннице (см. выше стр. 92). По славянским преданиям, Зори — божественные девы; вместе с Денницею они прислуживают Солнцу и смотрят за его белыми конями 8. В Овидиевых “Превращениях” сказано, что Солнце разъезжает по небесному своду на крылатых, пламенно дышащих лошадях; быстро спешит оно вслед за Зорею и к вечеру спускается в тихие воды океана. Когда Солнце едет на своей золотой колеснице, выкованной Вулканом, то ближайшие к поезду облака рдеют от пламени его коней. На этих лошадях надо ездить умеючи — не слишком высоко, чтобы не поджечь неба, и не слишком низко, чтобы не загорелись леса и земля. Греки создали прекрасный миф о Фаэтоне; j a e u w n — блестящий, один из эпитетов солнца, в Одиссее 9 служит собственным именем коня, на котором выезжает поутру Гелиос, т. е. принимается за метафору утренней зори; но как зоря есть, собственно, свет, рождаемый солнцем, то Фаэтон в человеческом олицетворении является юным сыном Гелиоса. Он отважился управлять солнцевой колесницею, но не мог сдержать сильных коней и, сбившись с срединного пути, произвел всеобщий пожар, упал с колесницы и потонул в волнах океана. В основе мифа кроется поэтическое представление солнечного заката: по древнему воз(303)зрению, солнце погружалось вечером в воды океана и гасло или умирало в них при ярком зареве вечерней зори; выражения “гаснуть” и “потухать” доныне употребляются в смысле: умереть, погибнуть 10. Но солнце гаснет и тогда, когда скрывается в мрачных тучах, тонет в их дождевом море; поэтому народная фантазия наложила на миф о Фаэтоне краски, заимствованные от весенней грозы, возжигающей пламя всемирного пожара и заставляющей содрогаться и небо и землю 11. В Млечном Пути воображение древнего человека видело опалённую полосу неба, след, оставленный Фаэтоном 12. По некоторым преданиям, кончина вселенной последует от того, что божество, управляющее огненною колесницею, зажжет нечаянно небо и произведет всемирный пожар 13.

Немецкая мифология знает двух коней, влекущих солнцеву колесницу: Arwakr (рано пробуждающийся) и Alswidhr (всех быстрейший) 14. Особенно важным считаем мы свидетельство Эдды, занесенное в песнь о Вафтруднире. Могучий Один, приняв вид странника, приходит в жилище великана Вафтруднира и состязается с ним в мудрости. Они задают друг другу трудные загадки мифического содержания; здесь предание о небесных конях передается в той же форме загадок, в какой сохраняется оно и в нашем народе. Великан спрашивает Одина: “как зовут жеребца, который приносит день человеческому роду?” Один: “его зовут Светлогривым (Skinfaxi); он приносит с собою блестящий день человеческому роду и почитается самым лучшим конем в свете; грива его беспрестанно сверкает”. Вафтруднир: “как зовут коня, который приносит ночь благим владыкам?” Один: “его зовут Инеегривым (Hrunfaxi=das thau или reif-mahnige ross): он приносит с собою ночь благим владыкам. Всякое утро роняет он с своих удил пену, которая падает в долины росою” 15. Впоследствии, при большем развитии антропоморфизма, кони Скинфакси и Гримфакси сделались атрибутами богов: верховный владыка неба, Один, отдал эти две лошади и две колесницы светлому богу дня и черной богине ночи — с тем, чтобы они попеременно разъезжали над землею, призывая смертных то к дневным трудам, то к ночному покою 16. Греческая мифология наделяет колесницами Гелиоса и Селену (=луну) как богиню ночи 17. Наша народная загадка изображает день в поэтическом образе сивого коня: “ни стуку, ни груку (грукать — греметь, стучать 18) — сивый конь на дворе” 19. В прекрасной русской сказке 20 девица идет добывать огня от бабы-яги, чародейной властительницы небесных гроз. “Идет она и дрожит. Вдруг скачет мимо нее всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый и сбруя на коне белая — на дворе стало рассветать. Идет она дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне — стало всходить солнце”. Целый день провела девица в дороге; пока добралась до избушки бабы-яги, смотрит: “едет еще всадник сам черный, одет во всем черном и на черном коне; (304) подскакал к воротам и исчез, как сквозь землю провалился — настала ночь”. Спрашивает девица у яги, кто такой белый всадник? и слышит в ответ: это — день ясный! Спрашивает о красном и черном всадниках — и узнает, что первый — солнце ясное, а последний — ночь темная. Я. Гримм приводит загадку о колеснице года, которую везут семь лошадей белых и семь черных, т. е. семь дней и семь ночей недельных 21. По греческому представлению. Селена являлась на небо на колеснице; согласно с этим, наши загадки представляют месяц, блуждающий по ночному небу, конем: “лысый конь у ворота загляда” или “сивый жеребец (мерин) через ворота (прясла) смотрит” 22. Глаголы: глядит, смотрит употреблены здесь в смысле: светит, а эпитет лысый (придаваемый месяцу и тогда, когда представляют его быком) означает ясный, не потемненный тучами (см. выше стр. 60). Сербская загадка говорит о месяце: “сивац (сивко) море прескочи, ни копита не скваси” (не смочил) 23, т. е. месяц легко возносится над безднами моря, или, как метко и пластично выражаются малороссы: “лисом иде (месяц) — не трисне, водою иде — не плюсне (не хлюпне), очеретом (камышом) иде — не шелесне” 24. Те же эпические выражения прилагаются и к солнцу: “что лесом идет — не трещит, через воду идет — не плещет?” 25 Итак, по свидетельству Эдды, жеребец, олицетворяющий собою белый день, или правильнее — светило дня, имеет светлую, сверкающую гриву, блеск которой прогоняет ночной мрак; жеребец этот напоминает нам золотогривого коня наших сказок. Напротив того, ночь являлась конем с темною гривою, смоченною росою; утомленный поездкою, он ронял с своих удил пену, которая падала на землю росою. То же рассказывает Эдда о сером коне валькирии ( = облако или утренний туман), который стряхал с своей гривы росу в глубокие долины 26. По свидетельству русской загадки, роса роняется на землю девой Вечерней Зорею, которая (как мы знаем) должна была уводить с неба утомленных лошадей Солнца. Загадка произносится так: “Зоря-Зоряница, красная девица, врата запирала, по полю гуляла, ключи потеряла; месяц видел, а солнце скрало” 27, т. е. роса, падая с вечеру при свете месяца, иссушается лучами восходящего поутру солнца. Любопытен следующий вариант, в котором, согласно с известною уже нам заменою богини Зори Пресв. Девою, говорится: “Матерь Мария по полю ходила, ключи обронила, а солнце взяло” (Перм. губ.). С началом дня солнце выходит в отверстые врата небесного чертога; обязанность отворять эти ворота приписывалась Утренней Зоре, а обязанность запирать их вечером, после солнечного заката, лежала на Вечерней Зоре, почему в областных говорах существует выражение: “зоря замыкается” вместо: потухает 28; сравни слова песни: “ja dybych mel klice ty ode dna bileho, ne dal buchja svitati az do roku celeho” 29.

В ночных туманах и сгущенных облаках древний человек видел небесные источ(305)ники, отпирая которые боги посылали на землю росу и дожди; потому роса, рассыпаемая богиней Зорею, называется в загадке ключами — слово, которым мы обозначаем водные источники, родники, колодцы 30. Роса и дождь отождествлялись и в языке и в поэтических представлениях; и та и другой — влага, падающая с неба каплями: санскр. rasa значит вообще жидкость, воду; слово росинец (в Псковской и Тверской губ.) — мелкий, осенний дождь 31, а глагол оросить (орошать) употребляется в смысле: поливать дождем или водою (“дождь оросил поле”), У болгар, когда идет дождь, дети бегают с открытыми головами и припевают: “роси, роси росица! да ми растет косица” 32. у всех индоевропейских народов роса принималась за слезы, проливаемые богинею Зорею 33 — представление, стоящее в связи с уподоблением восходящего солнца — глазу (“зори утренния от очей божиих” — см. выше стр. 81); болгарская загадка называет росу— богородицыными слезами: “божа плюнчица (= капля, сравни с глаголом плюнуть), богородичина слжзица, наша прохладица, ваша помокрица” 34. Слово слеза, старослав. сль-за, родственно с хорутанским sra-ga — капля; в значении “капли” употребительно и слово росинка (“маковой росинки не было во рту”). Глаголы плакать и полоскать (мыть) одного корня; сравни мыть и костром, мыни — слезы, мынить — плакать; если при новолунии бывает дождь, то поселяне говорят: “молодой месяц умывается дождиком”. В песнях нередки сравнения плача с текущей рекою, падающим дождем или росою: над убитым добрым молодцем горюют мать, сестра и жена:

Его матушка плачет, что река льется,

А родная сестра плачет, как ручьи текут,

Молодая жена плачет, как роса падет 35.

Малорусская песня дает следующий прекрасный образ:

Горе ж мене, горе, несчасная доле!

Заорала девчинонька мысленьками поле,

Чорными очима та и заволочила,

Дрибненькими слезоньками все поле зросила 36.

Очи, полные слез, уподобляются здесь заволакивающим небо тучам, а самые слезы — дождю. “Пока сонце зийде, роса очи вщисть!”, говорит пословица, означающая: пока придет счастье, глаза от слез пропадут. В Эдде слезы называются каплями дождя (regns dropi) 37; а сербская песня глаза сравнивает с колодцами (см. гл. XIII). Наоборот, дождь в некоторых местностях России почитается за слезы святых, плачущих о грехах или бедствиях рода человеческого 38, что согласно с свидетельством стиха о голубиной книге: “дробен дожжик от слез божиих; роса утренняя (306) и вечерняя от слез царя небесного, самого Христа” 39. Такое воззрение принадлежит глубокой древности; уже в греческих стихах Орфея дождь называется слезами Зевса (s a c r u a D i o z ); у пифагорейцев самое море, издревле принимаемое за метафору дождящих туч, было признаваемо слезами Неба 40. Как у народов классических были предания об источниках, которые создались из слез нимф 41; так, польская сказка повествует о трех сестрах (= облачных девах), слезы которых пролились тремя ручьями и, соединясь вместе, образовали глубокую реку 42. Отсюда объясняется лужицкая примета: если дождь идет в то время, когда невеста едет к венцу, — это знак, что ей суждено пролить много слез в замужестве 43. Народные сказки часто говорят о несказанной красавице, в которой нельзя не узнать богини Зори; в поэтически верном изображении они замечают об ней: когда красная девица улыбается — то сыплются розы, а когда плачет — то падают бриллианты и жемчуг 44. До сих пор, когда на потемненном горизонте проглянет наконец солнышко, случается слышать выражения: “небо начинает улыбаться, погода разгуливается”; испанцы утренний рассвет обозначают словами: “el alva se rie” (смеется) 45; слова веселый и весна — одного происхождения. Напротив, небо, затемненное тучами, называется “хмурым” (“смотреть хмуро, сентябрем”, т. е. невесело, сердито); согласно с этим тускло светящее, зимнее солнце представляется в сказках Несмеяною-царевною. При восходе своем солнце озаряет весь небосклон розовым светом, окрашивает его розовыми красками (= цветами; слова свет и цвет лингвистически тождественны) и, отражаясь в каплях утренней росы, как“бы претворяет их в блестящие бриллианты и жемчуг, что на языке метафорическом перешло в сказание о красавице, которая улыбаясь — рассыпает розы, а проливая слезы — роняет самоцветные камни. Вышеприведенная русская загадка о росе у поляков известна в такой вариации:

Swieta Urszula

Petty rozsufa:

Miesiac wiedziaf.

Nie powiedziat;

StoAce wstato,

Pozbicrato 46.

Здесь предание о красной деве Зоре перенесено на святую Урсулу, как у нас перенесено оно на Богородицу. У литовцев загадка эта задается так “шел я ночью, потерял запонку (пряжку, браслет); месяц нашел и отдал ее солнцу” или: “я потерял кольцо (перстень) под медным мостом (= небосклоном), месяц нашел его, а солнце уничтожило” 47. Самоцветные камни Зори в литовской редакции являются уже в виде драгоценных женских украшений. Богиня Зоря и богиня весенних гроз олицетворялись язычниками в одном образе; к этому слиянию (как было уже не раз заме(307)чено) вели наших предков те тождественные выражения, какими обозначали они утро и весну. Как в дневном рассвете видели они улыбающуюся богиню утра, так в грохоте весенней грозы слышали хохот богини-громовницы; как в ярких красках зори, так и в пламени молний усматривали небесные розовые цветы (см. ниже о Перуновом цвете); как Зоря плакала росою, так дождевые потоки были слезами громовницы. По скандинавскому сказанию, роса — слезы Фреи; слезы эти были золотые, и сама она называлась прекрасною в плаче (gratfagr - schon im weinen 48; наоборот, золото северные поэты называли слезами Фре или дождем ее очей 49. Подобно утренней росе, и дождевые капли при солнечном свете блистают на траве и древесных листьях самоцветными камнями и золотом; потому греческий миф говорит о золотом дожде, которым Зевс оплодотворил Данаю (землю) 50. Древние литовцы, воплощая летнее небо в прекрасный образ королевы Каралуни, рассказывали, что улыбкой ее была утренняя зоря, а слезы из ее очей падали дорогими алмазами. До сих пор, если дождь идет при солнечном сиянии, литовские крестьяне говорят, что это “плачет Каралуни” 51. Калевала заставляет бога грозы плакать крупным жемчугом: берется Вейнемейнен за струны кантелы, поет громовые песни, и чудная музыка вызывает у всех слушателей и у самого артиста сочувственные слезы: они льются рекою по его лицу, падают в море и превращаются в светлые жемчужины 52. Сходство росы, дождя, слез и жемчуга повело к поверью, доселе живущему в нашем народе, будто видеть во сне жемчуг предвещает слезы 53. С утренним восходом и весенним просветлением солнца связывалась идея оживления природы, пробуждения ее от ночного сна и зимней смерти. Потому сказочные герои, окамененные или убитые (т. е. творческие силы природы, окованные зимнею стужею), возвращаются к жизни только тогда, когда будут окроплены живою водою или слезами, т. е. весенним дождем. В новогреческой сказке королева, горюя об окаменелом витязе, три года не смеялась, а все плакала, наполнила слезами большую чашу и вылила ее на камень, в котором тотчас же пробудилась прежняя жизнь; в другой сказке слезы воскрешают умершего 54. И дождь и роса обладают, по народному поверью, одинаковою целебною силою. В летние дни крестьяне до восхода солнца выходят на луга с кувшинами и собирают с травы росу, которую берегут как лекарство; в случае болезни дают ее пить или мажут ею тело 55; на Юрьеву росу выгоняют скот для здоровья. По словам сказки, Добрыне с малых лет не давали просыпать зори утренней и заставляли кататься по росе; оттого сделался он таким крепким и сильным, что шести лет мог выдергивать старые дубы с корнем. Дождю, росе и слезам приписывается чудесное свойство восстановлять зрение = давать очам дневной свет (см. выше стр.87).

Возвращаясь к солнцевым коням, которых выводит на небо Утренняя Зоря, заметим, что Веды дают им знаменательный эпитет ghritasnas, т. е. купающиеся в росе 56. По сербскому преданию, Денница поит белых коней солнца, а, по свидетельст(308)ву наших сказок, мифические кони пьют утреннюю росу или на рассвете дня валяются по росе и чрез это приобретают особенную крепость и быстроту. Своего богатырского коня сказочный герой пасет несколько дней на росе; с того корму вырастают у коня крылья и летает он по поднебесью 57. Это насыщение росою — характеристическая черта не только солнцевых, но и облачных коней; вслед за восходом солнца, лучи которого иссушают (= выпивают) росу, подымающиеся от земли испарения образуют летучие облака, в быстром движении которых поэтическая фантазия находила сходство с лошадиным бегом.

Во всех олицетворениях дневного света и ночного мрака цвета белый и черный играют весьма важную роль, как самые существенные их признаки. Впрочем, названными эпитетами обозначались не одни суточные перемены. В обычных сменах дня и ночи с одной стороны, лета и зимы с другой, древний человек находил полнейшее соответствие; лето уподоблял он дню, зиму — ночи. Поэтому если светлые кони выводили на небо день, а черные — ночь, то и с годовым движением солнца должны были сочетаться те же представления. У индусов и других народов действительно находим сказание, что солнечная колесница летом запрягалась белыми лошадьми, а зимою — вороными 58. У сербов есть предание о золотой колеснице и белых, ретивых конях солнца; по словам польской сказки. Солнце ездит в алмазной двуколесной повозке, на двенадцати сивках-златогривках; хорутане представляют Солнце вечно юным воином, который разъезжает по небу на одноколке, запряженной двумя большими белыми конями и украшенной белым парусом: колебание паруса производит ветры и дождь 59. Повод украсить солнцеву колесницу парусом дали те легкие утренние туманы, среди которых показывается на горизонте дневное светило и которые, как бы следуя за ним, подымаются вверх и скучиваются в белые облака; в туманах же предки наши видели небесные ткани, а в облаках — парусные корабли. Словацкая сказка “Slucovi kuon” 60 передает следующее любопытное предание: была некогда страна, печальная как могила, темная как ночь, потому что в ней никогда не светило божее солнце. Люди давно бы оттуда разбежались, покинув ее совам и летучим мышам, если бы король не владел по счастью конем с солнцем во лбу, которое рассыпало светлые лучи во все стороны (сравни с глазом-солнцем во лбу Одина, стр. 79). Король приказал водить этого солнцева коня по своему государству от одного края до другого, и там, где вели коня, от него разливался такой свет, как будто бы стоял прекрасный день; а там, откуда он удалялся, все погружалось в густой мрак. Вдруг солнцев конь исчез (похитителем его был враждебный царь, женатый на дочери колдуньи) — тьма ужаснее самой ночи облегла печальную страну, ужас и отчаянье напали на жителей. Так изображает сказка удаление, отъезд солнца на зиму, утрату им плодотворящей силы и ярких лучей, потемненных зимними туманами. После разных приключений и усиленной борьбы с похитителем вещий муж (vestec) = представитель весны нашел солнцева коня и привел в печальную страну мрака, и тогда все в ней ожило и поля зазеленели в весеннем убранстве. Немецкая сказка 61 также упоминает о белом солнцевом коне (weisse sonnenross), у которого, подобно Одинову коню Слепниру, восемь ног; этот. конь бегает с быстро(309)тою ветра, прыгая с одной горы на другую; в чело его (согласно с старинной метафорой, уподоблявшей солнце — драгоценному камню) вставляется камень, блестящий как самое солнце (karfunkel), и если это будет сделано в ночное время, то темная ночь обращается в светлый день 62. Русское поверье связывает поезды солнца с двумя главными пунктами годового его обращения — с летним и зимним поворотами. 12-го декабря, при повороте своем на лето, Солнце, как уверяют крестьяне, наряжается по-праздничному — в сарафан и кокошник, садится в телегу и едет в теплые страны 63. В одной записанной мною колядке поется:

Ехала Коляда

В малёваном возочку,

На вороном конёчку!

Заехала к Василю 64 на двор.

Василь, Василь! подари Коляду.

“Ехала Коляда”, т. е. солнце, поворот которого празднуется на Коляду. Другая обрядовая песня славит приезд Овсеня (другое название колядского празднества) и Нового года 65. Этот выезд Солнца предки наши чествовали символическим обрядом, о котором упоминают дополнительные статьи к Судебнику (1627 г.) и царская окружная грамота 1648 года: на праздник Коляды они “накладывали на себя личины и платье скоморошеское и меж себя, нарядя, бесовскую кобылку водили” 66. В Подолии до сих пор водят на Новый год по дворам лошадь, покрытую попоною и убранную пучками сухих цветов и овса 67, что соответствует германскому обычаю водить по деревне Одинова коня, которого представляет кто-нибудь из местных жителей, наряженный в лошадиную кожу 68. На Иванов день, при повороте на зиму, Солнце выезжает из своего чертога на трех конях: серебряном, золотом и алмазном (брильянтовом), навстречу супругу своему Месяцу, и дорогою пляшет на своем рыдване, далеко рассыпая яркие лучи 69. То же верование разделяют и литовцы 70. Доныне существующий обычай возить по полям в Купальскую ночь, с вечера до утренней зори, тележную ось и два передние колеса, конечно, совершается во знамение солнцева поезда 71. Движением солнца определяются четыре времени года: весна, лето, осень и зима; представляя их живыми существами (см. гл. XXVIII), народ говорит, что Весна да Осень ездят на пегой кобыле 72; этой поговоркою крестьяне выражают мысль, что весною и осенью погода быстро меняется: ясные дни сменяются пасмурными, а пасмурные— ясными. В Саратовской г. во время проводов весны приготовляют чучело лошади и носят его по лугам, в сопровождении огромной толпы народа. На рисунках, украшающих старинные рукописи, Солнце и Ме(310)сяц представляются возничими, едущими на колесницах и держащими в руках изображения дневного и ночного светил 73.

Наряду с солнцем и месяцем уподоблялись коням и звезды; метафора эта, вероятно, вызвана общим течением звездного неба, быстрым исчезанием падающих звезд и обычным движением планет, за которыми в сербском языке удерживается характеристическое название: звёзды-преходницы. Русский народ выражается о звездах следующими загадками: “приjихав гисть (Ночь), та-й сив на помист, роспустив кони по всей. оболони”; “приjихали гости, распустили кони по всему свиту”; “у билому поли (т. е. на небе) попутани кони — узлики злати, нельзя развязати” 74: итак, неподвижные звезды сравниваются с конями, спутанными по ногам так крепко, что невозможно развязать золотые узлы. Северную Полярную звезду казаки называют: Прикол-звезда; в Томской губ. она известна под именем: Кол-звезда 75, а киргизы величают ее Темир-казык, что буквально значит: железный кол. Прикол — это небольшой, четверти в полторы, железный кол, на тупом конце которого приделано кольцо; когда нужно пустить лошадь на траву, наездник вдавливает в землю прикол по самое кольцо и привязывает к нему лошадь на длинной веревке или аркане. Три малые звездочки четвертой величины из группы Малой Медведицы, идущие в сторону от Полярной звезды и образующие собою род дуги, принимаются киргизами за аркан, привязанный к приколу. Следующие за ними две звезды второй и третьей величины считают они за двух иноходцев, а семь больших и малых звезд, составляющих группу Большой Медведицы, — за семь караульщиков, приставленных оберегать коней от дьявола-волка; иноходцы эти принадлежат двум первенствующим архангелам 76. Наши крестьяне по созвездию Большой Медведицы узнают полночь и называют его: “Возница или Воз 77, поляки — woz niebieski, чехи — wos, иллирийцы kola; болгары, по словам Раковского, “зъв ть кол”; 4 звезды сматр ть за кол, 2 звезды за два вола, друга звезда, коя ё малко на стран кам юг— человек, а друг малка, коя ё близо до вола, къту чи ся дьр и отъ него, казв ть i вълкъ” 78. Понятие колесницы неразлучно с Большою Медведицей почти у всех индоевропейских народов: греки называли ее “a r c i o z ” и a m a x a , римляне — “ursa” и plaustrum, франц. char, charriot, итал. и испан. сагго, англос. thisi или waenes thisia (дышло повозки), летт. ratti, литов. grizulo ratai или gryzdo ratas. В Германии созвездие это признают за повозку (Wagen): четыре звезды четвероугольника считаются колесами, а хвост — дышлом; рассказывают, что в самую полночь повозка эта поворачивается с великим шумом. Я. Гримм подозревает в этом представлении — воспоминание о колеснице Вуотана 79. Может быть, в позднейшую эпоху, ког(311)да были позабыты настоящие основы древних представлений, народ и наклонен был отыскивать в звездном небе облачную колесницу бога гроз и бурь; первоначально же созвездие Большой Медведицы названо было “повозкою” по его внешней форме и по тому кажущемуся движению (повороту), какое замечается в этой группе вследствие суточного обращения Земли. В некоторых местах России Большую Медведицу называют Стожары; слово это, которым означают также колья или жерди, вколоченные в землю около стогов 80, напоминает имя Полярной звезды — Прикол и следующие эпические выражения народных заговоров: “крепким словом заговорилась, частыми звездами обтыкалась, темным облаком покрылася”; “оболокусь я облаками, огорожусь светлым месяцем, обтычусь частыми звездами” 81. Как с небесными покровами = облаками соединяют народные заговоры идею божественного покровительства, так ту же идею защиты (ограждения) соединяют они и с звездами, этими золотыми кольями или гвоздями (см. стр. 143), вколоченными в высокий небесный свод 82.

Буйные ветры, ходячие облака, грозовые тучи, быстро мелькающая молния — все эти различные явления на поэтическом языке назывались небесными конями. Сравни: вихрь и завихоривать — ехать быстро; слово стрелять употребляется в значении: ринуться, устремиться, прянуть: “конь стрелял в лес”. Здесь скорый, стремительный бег коня сближается с полетом стрелы, которая служила самою обыкновенною метафорой молнии 83. В народных загадках ветры и грозы сравниваются с быстроногими конями: “отцова сундука (= земли) не поднять, матушкина столечника (= снежного покрова) не сорвать, братнина коня не поймать”, т. е. ветра; или:

У батюшки жеребец —

Всему миру не сдержать ( = ветер);

У матушки коробья —

Всему миру не поднять ( = земля);

У сестрицы ширинка —

Всему миру не скатать ( = дорога) 84.

“Стукотит, гуркотит, як сто коней бежит” = гром; то же означают и следующие загадки: “сивой жеребец на все царство ржет”, “сивый жеребец по полю ржет, а везде слышно”; следоват., грохот громовой тучи уподобляется ржанию и топоту бегущих коней. Особенно интересен вариант: “кобыла заржет на турецкой горе, жеребец откликнется на сионской горе” = молния и гром 85. Громовый конь ржет на горах, т. е. в тучах, потому что гора есть древнейшая метафора облака. Подобная же загадка есть у литовцев: “вдалеке ржет конь, а вблизи узда звенит” = удар грома 86. Этим чудесным коням принадлежит весьма видная роль в народных эпических сказаниях. Как олицетворения порывистых ветров, бури и летучих облаков, сказочные кони наделяются крыльями, что роднит их с мифическими птицами; с другими же дополнительными эпитетами: огненный, огнедышащий, с ясным солнцем или меся(312)цем в лбу, с частыми звездами по бокам 87, золотогривый, золотохвостый или просто золотой — конь служит поэтическим образом то светозарного солнца, то блистающей молниями тучи; самая сбруя на таком коне бывает золотая 88. В старинном византийском романе, встречающемся в наших рукописях под названием “Девгениева жития”, упоминаются три волшебные коня, “рекомые: Ветреница, Гром и Молния” 89; в сказке об Иване Кручине выведены кони Ветер и Молния, которые так легки на ногу, что никто не в состоянии обогнать их 90; армянские сказки знают коня-вихря и коня-облако 91, а новогреческие коня-молнию 92. Вообще богатырские кони наших былин и сказочного эпоса с такою легкостью и быстротою скачут с горы на гору, через моря, озера и реки, отличаются такою величиною и силою, что нимало не скрывают своего мифического происхождения и сродства с обожествленными стихиями. Бурый конь Дюка Степановича славен был своими крыльями; русские, сербские и словацкие сказки часто говорят о крылатых лошадях: так один богатырь отбивает у змея коня о двенадцати крыльях, с серебряной шерстью, с золотою гривою и золотым хвостом 93, а другой разыскивает кобылицу, которая каждый день облетает вокруг света, которая когда пьет — на море волны подымаются, а станет чесаться — столетние дубы падают 94; по свидетельству сербской песни, у воеводы Момчила был крылатый конь и сабля “са очима”, т. е. конь-туча и сабля — быстрозоркая молния 95. И немецкие и славянские предания рассказывают о лошадях, которые носятся по воздуху, спускаются в горные ( == облачные) пещеры и морскую глубь (= дождевые хляби) и взбираются на гладкую стеклянную гору (= небо) 96. Вот что повествуют валахские сказки о быстроте богатырских коней: царевна спасается бегством от дракона; как только уселась она на своего коня, чудесное животное поднялось от земли и с изумительною скоростью помчалось вдаль. Через несколько времени говорит конь: “милая царевна! оглянись — не приметишь ли чего?” Она оглянулась и увидела позади себя огромного дракона, который уже настигал ее. “О скорей, скорей! позади нас дракон!” — закричала царевна. — Как тебе хочется, чтобы я летел: как ветер или как мысль? — спросил конь. “Как ветер!” — отвечала испуганная царевна и с быстротою вихря понеслась по воздуху. Через несколько времени снова говорит конь: “оглянись, нет ли чего?” Царевна оглянулась и опять вскрикнула: “о быстрее, быстрее! дракон настигает нас!” — Как хочешь, чтобы я летел: как ветер или как мысль? — спрашивает конь. “Как мысль!” — отвечала царевна, и в то же мгновение конь с царевною опустился в большой город — цель (313)их поспешного бегства 97. В русской былине рассказывается об Илье-Муромце, т. е. о Перуне, место которого заступает он в народном эпосе:

Он бьет коня по крутым бедрам,

Пробивает кожу до черна мяса;

Ретивой конь осержается,

Прочь от земли отделяется:

Он и скачет выше дерева стоячево,

Чуть пониже оболока ходячево.

Первый скок скочил на пятьнадцать верст,

В другой скочил — колодезь стал...

В третий скочил под Чернигов-град.

Другая песня поет: “поскоки его (коня) были по пяти верст; из-под копыт он вымётывал сырой земли по сенной копне” 98. Любопытно предание болгарской колядки 99: похвалился однажды юнак:

Че си има добра коня,

Та надбърже ясно слънце.

Услыхала похвальбу Солнцева сестра и сказала о том брату. Промолвило ясное Солнце: “скажи похвальщику, чтобы вышел он раным-рано на восток, и станем мы перегоняться; если он меня обгонит — пусть возьмет тебя, милую сестрицу; если я перегоню — то возьму его доброго коня”. Согласился юнак, явился раным-рано на востоке, и началось состязание. Увидало Солнце, что юнак обгоняет, и говорит ему: “подожди меня у полудня!” Тот соскочил наземь, воткнул копье, привязал своего коня, лег и заснул. Крепко спит, а Солнце уже близко к закату. Будит молодца добрый конь ногою: “вставай! не потерять бы тебе коня! Завяжи-ка мне платком черные очи, чтобы не задели их ветки древесные”. Изготовясь в путь, конь понесся с такою быстротою, что когда Солнце явилось на запад — юнак уже был на месте и встретил его в воротах. Этот конь, обгоняющий самое солнце, есть ветер или бурная туча. По выражению болгарской пословицы, ветер носится на кобыле: “ветъръ го носи на бел кобил” 100, а в хорутанской приповедке 101 молодец, отыскивая свою невесту и не дознавшись об ней ни у Солнца, ни у Месяца, приходит на луг, где паслась бурая кобыла — “to je bila bura ili veter”; он прячется под мост, и когда кобыла пришла пить воду — выскочил, сел на нее верхом и быстрее птицы помчался в вилинские города. Эпитет бурый (смурый, йскрасна-черноватый) роднится с словами: буря (в Остромир. еванг. боура), буран (бурун) — степная вьюга, метель, вихрь, бурнеть — разыграться буре, бурлить и бурчать — шуметь, бушевать 102; бурый конь — собственно, такой, шерсть которого напоминает цвет тучи, грозящей бурею. В венгерской сказке 103 молодец, во время поисков своей невесты, обращается к Ветру, и тот дает ему коня-вихря, бегающего со скоростью мысли; в немецких же сказ(314)ках Ветер сам переносит юношу в ту далекую сторону, куда скрылась его красавица (см. выше стр. 161).

Чудесный конь наших сказок называется сивка-бурка вещий каурка; каурая масть — та же, что бурая, только с темным ремнем по спине; сивый — собственно: блестящий, сияющий (см. выше, стр. 118; месяц представляется сивым жеребцом), а потом: седой или с проседью 104. По свидетельству старинной былины:

Зрявкает бурко по-туриному,

Он шип пустил по-змеиному —

Триста жеребцов испугалися,

С княжеского двора разбежалися...

А князи-то и бояра испужалися,

Все тут люди купецкие —

Окорачь они по двору наползалися 105.

“Бурко зрявкает по-туриному, а шип пускает по-змеиному” — выражение, указывающее на сродство чудесного коня с зооморфическими представлениями громовой тучи быком (туром) и змеем. Самая характеристическая особенность эпического языка заключается в постоянном употреблении одних и тех же эпитетов и оборотов, однажды навсегда верно и метко обрисовавших известное понятие; таким эпитетам и оборотам, несомненно, принадлежит значительная давность. Говоря о сивке-бурке и вообще о богатырских конях, народные русские сказки прибегают к следующим выражениям, которые всякий раз повторяются слово в слово, как неизменные формулы: “конь бежит — земля дрожит, из очей искры сыплются, из ноздрей дым столбом, из заду головешки валятся” или — когда садится на коня могучий богатырь и бьет его по крутым бедрам: “добрый конь осержается, от сырой земли отделяется, поднимается выше лесу стоячего, что пониже облака ходячего; из ноздрей огонь (пламя) пышет, из ушей дым столбом, следом горячие головешки летят; горы и долы промеж ног пропускает, малые реки хвостом застилает, широкие — перепрыгивает” (вар. “широки раздолья и воды хвостом застилает, через горы перескакивает”). В польских сказках читаем: “зашумели ветры, заблистали молнии, затопали копыты, задрожала земля — и показался конь из коней, wieszczy siwekztotogrywek; летит как вихрь, из ноздрей пламя, из очей искры сыплются, из ушей дым валит” 106. О коне Милоша Воиновича сербская песня рассказывает:

По три копл(ь)а у приjеко скаче,

По четири небу у висине,

У напредак ни брсуа се не зна,

Из уста муживи оган(ь) сипа,

А из носа модар пламен суче 107

О коне Марка-кралевича:

Kad se Marku saro (пегого коня) raztrgao,

Devet kopljah u visinu skace

A dvanaesti malo za napreda,

Iz zubih mu zclen plamen ide. (315)

Iz nosdrva studen vеtar piri,

Iz oCiuh grad i kiia najdc,

Iz kopit mu munje sijcvaSe,

A iz grivah bumbul-ptica (соловей) pcva,

A na sapu mudra vidra igra 108.

Обстановка эта — живой отголосок древнепоэтических воззрений на природу, дивному, богатырскому коню приданы все свойства грозовой тучи: бурый цвет, необычайная скорость, полет по поднебесью, способность перескакивать через моря, горы и пропасти, выдыхание жгучего пламени и всепотрясающий топот, от которого дрожит самая земля: “конь бежит — земля дрожит!” — эпическое выражение, принимаемое народной загадкою за метафору грома 109. Подобное сочетание громовых ударов с мыслию о потрясенной земле встречаем в сербской песне: “или грми, ил' се земл(ь)а тресе” 110, и в болгарской загадке, означающей молнию и гром: “скок-иа перушан ("пернатый, окрыленный, т.е. молниеносная стрела), подскокна— сичка-та 111 земя потржси” 112. В нашем народе есть любопытный рассказ о власти колдунов над тучами: раз поднялась страшная буря, небо потемнело. Поселяне ожидали дождя, но знахарь объявил, что дождя не будет. Вдруг откуда ни взялся — летит к нему черный всадник на черном коне. “Пусти!” — просит он знахаря. — Не пущу! — отвечает тот. Ездок исчез; тучи посизели и предвещали град. Несется к знахарю другой ездок — весь белый и на белом коне. “Пусти!” — просит он знахаря — и когда тот согласился, град зашумел над долиною 113. Черный всадник на черном коне олицетворяет собою мрачную, дождевую тучу, а белый всадник на белом коне — сизую, белесоватую тучу, несущую град. Русской сивке-бурке соответствует волшебный конь венгерского эпоса Татош, известный и у словаков: это конь крылатый, прыгающий с горы на гору, грива которого сравнивается с блестящими стрелами 114. В таком уподоблении бурной, грозовой, дожденосной тучи — коню кроется объяснение многих эпических подробностей, по указанию которых: а) чудовищные змеи (демоны, омрачающие небо черными тучами) разъезжают на быстролетных, огнедышащих конях; чертям, заступающим в народных преданиях драконов и других грозовых духов, даются огненные лошади и золотая колесница — точно так же, как дается им и корабль-облако 115. b) Сказочные герои находят богатырских жеребцов и кобылиц внутри гор или в подземельях, где они стоят за чугунными дверями, привязанные на двенадцати железных цепях и замкнутые двенадцатью железными замками; ржание и топот их, громко раздающиеся из-под земли, потрясают ходенем все царство; когда конь почует ездока по себе — он тотчас разрывает цепи и выбивает копытами чугунные двери 116. Это пребывание богатырского коня в подземной пещере однозначительно с заключением змея в бочке (см. выше стр. 299); гора — метафора тучи, железные замки, двери и цепи — зимние оковы. Оцепененный холодом, мифический конь Перуна покоится в зимнее время в горе-туче на крепких (316) привязях, а с весною, почуя приход бога-громовника, разбивает зимние оковы и начинает ржать на все царство, т. е. издает потрясающие звуки грома. Представление это принадлежит глубочайшей древности; по свидетельству гимнов Ригведы, Индра обретает белого (молочного) коня в облачной горе 117, с) По своей стихийной природе богатырские кони питаются огнем, жаром (горячими угольями 118), а жажду утоляют росою или вином и медовой сытою 119: и вино и мед — метафорические названия дождя; роса также называлась небесным медом. Новогреческая сказка упоминает о драконовом коне, который пьет тучи 120. По древнегреческим преданиям, кони Гелйоса питались амброзией и паслись в гесперидских= небесных, облачных садах 121; о сивке-бурке есть на Руси поверье, что конь этот пасется в вечно цветущих степях 122; на те же небесные пастбища намекает и литовская поговорка: “божие сады еще не выпасены” 123. Богатырские кони носят при себе живую и целющую воду 124 и ударом своих копыт выбивают подземные ключи, т. е. дождевые источники 125. Недалеко от Мурома — там, где бьет родник, явившийся, по преданию, из-под копыт быстролетного коня Ильи-Муромца, поставлена часовня во имя Ильи-пророка, на которого народное суеверие перенесло древний культ Перуна. Немецкая сага наложила на старинный миф историческую окраску: когда воины Карла Великого изнемогали от жажды, то белоснежный конь, на котором сидел король, ударил подковою в скалу (=тучу), и в открывшееся отверстие зажурчал стремительный источник, воды которого напоили все воинство. Этот источник называется Glisbom; с его светлою, прозрачною водою народ соединяет очистительные свойства, и женщины из окрестных деревень приходят сюда белить свои холсты 126. Происхождение святых колодцев, пользующихся особенным религиозным уважением на всем пространстве земель, заселенных славянами и немцами, приписывается громовым ударам. Все это невольно приводит на память крылатого Зевсова Пегаса, который носил громы и молнии и, ударяя своими легкими ногами, творил источники живой воды (таков на Геликоне ключ Иппокрена). Нога здесь символ молнии, низводящей дожди: своими подковами мифические кони высекают из облачных скал молниеносные искры, как бы ударом огнива о кремень; лошади Зевса и Посейдона называются медноногими (% a l c o p o s e z ). По свидетельству Гезиодовой Теогонии, вода (= дождь) изливается из самого Пегаса (=коня-тучи) 127, d) Народные сказки говорят о морских или водяных кобылицах, выходящих из глубины вод; купаясь в их горячем молоке, добрый молодец становится юным, могучим и красивым, а враг его, делая то же самое, погибает смертию 128. Хорутане дают этим кобылицам (317) эпитет вилиных; в образе вил славянская мифология олицетворяет грозовые явления природы, и потому некоторыми признаками своими они сходятся с облачными женами — ведьмами и бабою-ягой (см. гл. XXIII). По свидетельству русских преданий, те быстроногие кони, на которых можно уйти от летучего змея, добываются от бабы-яги или ведьмы, в награду за трудную службу, подобно тому в хору-танских и словацких сказках молодец, желающий добыть чудесного коня, поступает на службу к бабе-чаровнице и пасет буйных кобылиц, в которых превращаются ее собственные дочери 129; наши ведьмы так же превращаются в кобылиц и бешено носятся по горам и долам 130. Немцы называют морского коня neck — слово, родственное с именем водяных духов: nix, nixe; сканд. nennir или nikur— прекрасный конь, который выходит из морских вод и гуляет по берегам; некоторым витязям удавалось изловить его, зауздать и употребить на работу. Так, один смышленый человек набросил на этого коня хитро сделанную узду, вспахал и взборонил им свое поле; но когда узда была снята — neck с быстротою молнии ринулся в море и увлек с собою борону. Другая сага говорит о черном морском коне, который прянул в водную бездну и увлек туда и плуг и пахаря. Существует поверье, что когда настает буря — то на водах показывается огромная лошадь с большими подковами 131. Неудержимое течение вод заставило поэтическую фантазию уподобить источники и реки быстрому бегу коня. Глубокие места в реках слывут у нас быстринами. “Що бижить без повода?” — спрашивает народная загадка и отвечает: вода. Другая загадка: “между гор бежит конь вороной” означает ручей или реку, текущую среди крутых берегов 132; слово берег, брег тождественно с немецким berg, и в областных наречиях возвышенный берег реки доселе называется горою: “ехать горою”, т. е. сухим путем, а не водою 133. “Бежит конь промеж гор — скубом сбит, ковром накрыт” — вода, бегущая подо льдом; “бурко бежит, а оглобли стоят” или “сани бегут, самокатки бегут, а оглобли стоят” — река и берега 134; в двух последних загадках метафора уже осложняется и от коня переходит к запряженному возу. В дожденосных тучах древний человек видел небесные бассейны и сравнивал их с морями, реками и колодцами; вот почему облачные кони получили прозвание “морских” или “водяных”. Молоко мифических кобылиц=живая вода, дождь, проливаемый тучами; лингвистические данные, сближающие дождь с молоком, указаны в следующей главе. С весенними ливнями оканчивается владычество демона-Зимы, творческие силы стихий возрождаются и обновленная природа является в своих роскошных уборах, что и выражено баснею о купанье в кобыльем молоке: добрый молодец, представитель весны, обретает в нем красоту и крепость, а противник его (зима) — смерть. Поселяне доселе приписывают первым весенним дождям целебные свойства и спешат умываться ими на здравие и красоту тела. Кобылье молоко, в котором должен купаться сказочный герой, наливается в котел и кипятится на сильном огне: поэтическое представление, стоящее в связи с уподоблением грозовых туч — котлам и сосудам, в которых небесные духи варят дождевую влагу на огне, возжженном молниями (сличи ниже с преданиями о приготовлении ведьмами, во время грозы, чудесного пива). Когда соперники купаются в молоке — герою помогает его богатырский конь: он наклоняет голову к котлу и, вдыхая в себя жар, охлаждает кипучее молоко; (318) а потом, с целью погубить злого врага, выдыхает жар обратно. В немецких сказках конь пускает из своих ноздрей ветры — то холодные, заставляющие стынуть молоко, то горячие, заставляющие его кипеть 135. Русская легенда 136 рассказывает о черте, который варил в молоке стариков и старух и делал их молодыми. Греческая мифология ставит чудесных коней в ближайшее соотношение с божествами вод: Океаниды и Посейдон разъезжают по морским безднам в колесницах; кони последнего называются в Илиаде златогривыми и бурно летающими. Как в наших сказках Морской царь ( = первоначально дождевая туча) является иногда в виде лютого жеребца, которого должен объездить сильномогучий богатырь (=громовник) 137, так то же превращение греки приписывали Посейдону: в шуме грозы преследовал он Деметру, которая, убегая его объятий, обратилась кобылицею и смешалась с аркадскими стадами, но Посейдон нашел ее и осилил в образе жеребца. Плодом этого союза был славный конь Арион; тот же бог от горгоны Медузы произвел двух детей: крылатого Пегаса и Хрисаора (золотой меч = молнию). Океанида Philyra была осилена Кроносом, превратившимся в коня, и родила Хейрона, с которым связывается племя кентавров 138. Кентавры — полулюди, полукони; они обитали в горных пещерах, т. е. в облачных скалах, и владели огромною бочкою дорогого вина, подаренного Вакхом, т. е; дождем; Геркулес разил их своими стрелами (= молниями). Кун остроумно доказал тождество их с индийскими гандарвами (gandharva), облачными демонами, сторожившими небесную сому 139, е) Купаясь в молоке морских кобылиц, сказочные герои становятся силачами и красавцами; подобно тому громоносные богатыри, победители демонических змеев, влезая в одно ухо своего коня, наедаются-напиваются там, переодеваются в блестящие наряды и потом вылезают в другое ухо молодцами неописанной красы и необоримой силы 140. Литовское предание запомнило о жеребце исполина Витольфа, по имени Иодж (вороной), который перегонял самые ветры и голова которого служила его хозяину убежищем: одним ухом входил он в нее, а другим выходил. Во время какого-то пиршества у царя Иодж сошелся с столь же прекрасною кобылою; но боги, опасаясь, чтобы порода таких лошадей не размножилась, покрыли их двумя горами 141. Согласно с этими рассказами, герой хорутанской приповедки, очутившись в царстве вил, должен был три ночи скрываться от враждебных покушений: первую ночь он проводит в хвосте бурой ко(319)былы. другую — в ее гриве, а третью — в ее подкове, и эта кобыла была не простая, а конь-вихрь или буря 142; в наших сказках мальчик-с-пальчик (олицетворение молнии) прячется в лошадином ухе. В переводе на общепонятный язык, смысл этих метафорических выражений таков: молния скрывается в голове гигантского коня-тучи, пьет из нее дождевую влагу и, выходя из своего убежища, является глазам смертного во всем блеске красоты и всесокрушающей силы. f) Как облачные горы в своих недрах, а змеи-тучи в своих дворцах таят драгоценные клады, т. е. скрывают во мраке туманов золото небесных светил и молний, так точно мифические кони не только дышат пламенем и выбрасывают из заду горячие головешки, но и рассыпаются серебром и золотом и испражняются теми же дорогими металлами 143. Такое чудесное свойство соединяется преданиями со всеми поэтическими олицетворениями грозовых туч; отсюда объясняется поверье, почему клады могут являться в образе различных животных (овцы, коня, собаки и проч.), которым стоит только нанести удар — как они тотчас же рассыпаются серебряными и золотыми деньгами, подобно тому как удары грома рассыпают золотистые молнии и выводят из-за темных облаков блестящие лучи солнца 144, g) Воинственный характер Перуна усвоен и его богатырскому коню: конь этот отличается необычайною силою; он помогает своему владельцу в трудных битвах с змеями и демоническими ратями (= тучами), поражая их теми же мощными копытами, которыми разбивает скалы и творит дождевые ключи: “не столько богатырь мечом рубит, сколько конем топчет” или “много богатырь мечом рубит, а вдвое того его добрый конь копытами побивает”, “куда конь ни повернет — там улица!” В то время, когда богатырь сражается пеший и враг начинает одолевать его, добрый конь рвется с цепей и роет копытами глубокую яму 145. Перед началом войны предки наши гадали об исходе ратного предприятия по ржанию и поступи священных коней, h) Как олицетворения грозовых туч, богатырские кони — кони вещие, одарены мудростью, предвидением и человеческим словом, потому что с живою водою дождя и с громом нераздельны были представления о высшем разуме и небесных вещаниях (см. стр. 198 и дал.). В Илиаде 146 Ахиллес разговаривает с своим конем Ксанфом и узнает от него о своей близкой смерти; подобно тому Шарац (пегий конь), который служил Марку-королевичу сто шестьдесят лет и пил с ним вино из одной чаши, однажды споткнулся и, проливая слезы, предсказал ему скорую кончину 147. Эпические сказания, принадлежащие индоевропейским народам, заставляют коней беседовать с храбрыми витязями, предвещать им будущее и подавать мудрые советы; в русских сказках конь, чуя беду, которая грозит его хозяину, спотыкается на езде, горько плачет по нем и стоит на конюшне по щиколки в слезах или в крови 148.

Вместе с воплощением естественных явлений природы в человеческие образы, мифические кони отдаются в услуги стихийных богов, которые мчатся на них по воздушным пространствам верхом или в колесницах. Поэтическое представление осложняется, и быстронесущаяся туча, названная первоначально небесным конем, (320) впоследствии принимается за колесницу, запряженную небесными лошадьми, на которой восседает грозное божество 149. По белорусскому преданию, духи, подвластные Перуну, носятся по полям и лесам на ретивых конях с быстротою стрелы, а в образе хищных птиц производят ветры и бурю 150; сам же Перун разъезжает по небу в огненной колеснице и бросает с огненного лука стрелы-молнии: атрибуты эти в позднейшую эпоху были перенесены на Илью-пророка. То же самое рассказывают литовцы о своем Перкуне 151; сверх того песни их упоминают о божьих конях, на которых ездят божие сыны:

Kur paliku dccwa sirgi?

Deewa dehlijabdija.

Kur aisjahje deewa dehli?

Saules mejtos raudsitces 152.

“Прекрасноблещущий” Индра также представлялся с громовыми стрелами и на колеснице, запряженной гнедыми, объятыми пламенем конями; на таких же лошадях являлся и бог Агни; Ветрам (Марутам) гимны Ригведы дают колесницу, запряженную антилопами под красно-огненным ярмом, и самих их уподобляют то птицам, то крылатым коням 153. Все главные боги и богини греков, германцев и других родственных народов имели своих коней и свои возки 154; по свидетельству Илиады, боги ездили между небом и землею на бессмертных лошадях, вкушающих амброзию. К этой бессмертной породе принадлежали Ахиллесовы кони Ксанф и Балий, рожденные Зефиром от гарпии Подагры и подаренные Посейдоном Пелею; они дышали пламенем и на бегу опережали самые ветры. Суровый Борей, в образе черногривого жеребца, посещал кобылиц Эрихтония, которые породили от него двенадцать быстроногих коней:

Бурные, если они по полям хлебородным скакали —

Выше земли, сверх колосьев носилися, стебли не смявши;

Если ж скакали они по хребтам беспредельного моря —

Выше воды, сверх валов рассыпавшихся, быстро летали.

О поезде Зевса так рассказывает Гомер:

впряг (он) в колесницу коней медноногих,

Бурно летающих, гривы волнующих вкруг золотые;

Золотом сам он оделся, в руку художеством дивный

Бич захватил золотой и на блещущей стал колеснице;

Коней погнал, и, послушные, быстро они полетели,

Между землею паря и звездами усеянным небом 155.

Скандинавские предания дают богам (асам) славных коней, на которых спуска(321)ются они с неба на землю через воздушный мост-радугу. У Одина лучший из всех коней Слейпнир — о восьми ногах: такое удвоенное число ног указывает на необыкновенную скорость его бега; Один ездил на нем по водам и воздуху, самое происхождение Слейпнира чудесно: он рожден богом грозового пламени Локи, превратившимся в кобылицу. На подобном же восьминогом коне разъезжал вольный царь Огненный Щит Пламенное Копье, о котором повествует русская сказка о Еруслане 156. Вуотан (=Водан, Один) имел колесницу; в сагах о дикой охоте он является на белом или черном коне, т. е. несется на белоснежном облаке или в мрачной туче 157. У Фрейра был конь Freyfaxi 158; лошади других асов и великанов носили имена, указывающие на их чудесные свойства: Gullfaxi (золотогривый), Gulltoppr (золото-хвостый), Sitfrintoppr (серебрянохвостый), Gyllir и Gler (золотой, блестящий). Эдда упоминает о коне, который мог невредимо пробегать сквозь клокочущее пламя 159. В мифологиях греческой, скандинавской и немецкой гром объясняется поездом по небу колесницы Зевса, Тора или Донара (Donnerwagen), как у нас простой народ считает громовые удары за стук, производимый колесницею Ильи-пророка: шведск. aska — гром, гроза, asaka — поезд, колесница бога от as — deus, divus и aka — vehere; др.-нем. reidh означает не только повозку, но и гром (reidharslag — donnerschlag); сравни раскаты грома и раскат колеса. Шведы доныне, когда услышат гром, говорят: “добрый отец (старик или дед) едет!” 160 Певец грозовых песен, Вейнемейнен выковал себе коня, легкого как соломинка; когда конь мчался по морю — он не касался воды копытами 161. Подобно языческим богам и богиням, сказочные герои и героини переносятся в отдаленные страны не только на богатырских конях, но и в летучих колесницах, которые так же мгновенно появляются, как и исчезают, и в повозках-невидимках. Такие колесницы и повозки совершенно тождественны с ковром-самолетом и плащом-невидимкою 162: это различные метафоры облака.

В ту эпоху, когда коренной смысл древних представлений затерялся для народного сознания, язычники стали посвящать своим богам коней обыкновенных, действительных, которые таким образом как бы заступают место коней мифических. По известиям Гельмольда и Саксона-грамматика, при арконском храме содержался в большой холе и почете белый конь, посвященный Световиту, а возле истукана этого бога висели седло и удила. Ездить на Световитовом коне было строго воспрещено, вырвать хоть один волосок из его хвоста или гривы признавалось за великое нечестие; только жрец мог выводить и кормить его. Народ верил, что Световит садился ночью на своего коня, выезжал против врагов славянского племени и поражал их полчища; так воинственный бог, вместо небесного коня, стал пользоваться простым, рожденным на земле. Сходно с этим, домовой (=Агни), по русскому поверью, разъезжает по ночам на хозяйских лошадях. Лошадь, у которой хвост и грива рассыпаются мелкими кудрями, а шерсть лоснится, почитается любимицею домового. Нет сомнения, что народные приметы о лошадиных мастях стоят в связи с мифическими представлениями глубочайшей древности. Белая масть признава(322)лась германцами за самую благородную и счастливую; на Руси в свадебный поезд, когда прилагаются особенные заботы для охраны молодой четы от зловредного влияния нечистой силы, выбирают лошадей светлых мастей, а вороных и сходных с вороною мастью оставляют дома 163. И другие славянские идолы имели при себе священных коней, присмотр за которыми вверялся жрецам; такие кони были в Штетине (вороной) и в Ретре. Общее убеждение приписывало им вещую силу, и потому в важных случаях общественной жизни религиозные обряды гадания совершались при их посредстве. В Ретре для этого водили священного коня чрез вбитые в землю острия двух копий, перекинутых одно на другое. В Арконе втыкали в землю перед храмом три ряда копий, связанных попарно накрест; ряды эти ставились в равном один от другого расстоянии. Совершив моление, жрецы вели Световитова коня за узду из ворот храма к коням, и когда конь переступал через них прежде правою, а потом левою ногою — это сулило успех воинского предприятия; если же конь переступал прежде левою ногою — то предвещал неудачу. Штетинцы клали наземь девять копий на локоть одно от другого; жрец, оседлавши коня, вел его за узду через копья три раза взад и вперед: если конь проходил не спотыкаясь и не задевая за копья — это служило предвестием успеха, и наоборот. Следы такого гаданья уцелели до сих пор. Русские девушки, гадая о суженом, выводят лошадей из конюшни через оглобли или жердь: когда лошадь зацепится за оглоблю — знак, что муж будет сердитый, злой, и девицу ожидает несчастное житье; а пройдет лошадь, не зацепившись, — муж будет добрый и житье счастливое 164. Копья — символ молний, и ступание через них указывает на воспоминание о Перуновом коне, несущемся среди грозового пламени. В Томской губ. переступать через оглоблю считается за грех 165. “Споткнуться, зацепиться” значит: встретить задержку, быть останов-лену каким-либо препятствием 166. Споткнется ли сам человек или конь его— все равно это предвещает беду и неудачу. В одной песне мать, провожая сына, просит его скорее воротиться под родной кров; а сын отвечает:

Ой, рад бы я, матусенько, скореише вернуться,

Да вже щось мой вороненький в воротах зпоткнувся!

Но потом, утешая родичей, он говорит:

Ой, не плачьте, не журитесь, в туту не вдавайтесь:

Заграв мой конь вороненький, назад сподевайтесь 167.

Та же примета была у римлян (Тит Ливии). В наших деревнях гадают еще так: завязав глаза лошади или надвинув ей на голову мешок, девушка садится на нее и примечает, в какую сторону она пойдет со двора — в той стороне и замужем быть; если же лошадь повернет внутрь двора — то оставаться дома, быть без жениха. Или: выходя на крыльцо, девушка изо всей силы бросает в ворота дугу; если дуга упадет обоими концами или хоть одним в ворота — это предвещает близкое замужество; если же ударится в них ребром — то до свадьбы далеко (сравни выше. стр. 21) 168. В то (323) время как жених приезжает смотреть невесту, подруги ее бегут на двор и ударяют женихову лошадь: если она вздрогнет, то сватовство пойдет на лад (Переяслав. уезда). Кони, посвященные богам, были и у других народов; они паслись в нарочно отведенных рощах, под непосредственным надзором жрецов. По свидетельству Тацита, у германцев особенно чтились белые кони, которых содержали на общественном иждивении в заповедных лесах и никогда не употребляли на обыкновенные работы; при совершении религиозных церемоний их запрягали в священную колесницу, и обрядовый поезд двигался в сопровождении князя, жреца и народа; по храпу и ржанию этих коней заключали о будущем. Перед началом битвы ржание их, как символ небесного грома, предвещало победу над врагами 169. Гадание по ржанию лошадей было известно и между славянами 170. У чехов сохранилось предание: когда отправлены были послы искать жениха для княжны Любуши, то белый конь привел их к пахарю Премыслу, пал перед ним наземь и своим ржанием указал в нем будущего владыку чешского народа. Когда лошади фыркают в дороге, то, по мнению белорусов, это предзнаменует успех и радостную встречу по приезде 171. У лужичан девица, желающая узнать, выйдет ли она в течение года замуж, отправляется в полночь к дверям конюшни и, если услышит лошадиное ржание — принимает это за добрый знак; та же примета существует и в Германии 172. На Руси есть поговорка: “конь ржет — к печали (при расставании с родичами?), ногою топает — к погонке” 173.

Следы древнего обожания лошадей замечаются в тех целебных и охранительных свойствах, которые приписаны им наравне с весенним дождем и наговорной ключевой водою (т. е. водою, в которую брошен горячий уголь — эмблема молнии). Так в наших деревнях больных умывают водою, которую не допила из ведра лошадь; в Пензенской губ. собирают обсекаемые в кузницах лошадиные копыта, пережигают на огне и дают нюхать больным лихорадкою 174; в других местах под изголовье страдающего лихорадкою кладут конский череп 175, а в Виленской губ. хворые выносят этот череп, вместе с кочергою, на перекресток и оставляют там — в надежде избавиться через то от лихорадки 176. В старину славяне и немцы бросали в Ивановский костер лошадиную голову, чтобы отогнать от священного огня злых ведьм 177. В Вятской губ. на кликуш, во время параксизма, надевают хомут с потной лошади 178; в Черниговской губ. если в какой-либо семье умирают дети, то бабка, с целью отогнать нечистую силу, берет новорожденного ребенка и трижды продевает его сквозь хомут. Для того, чтобы гребля (плотина) стояла крепко и болотный дядько (водяной) не разорял ее в полноводье, на Украине закапывают в ней кобылью голову. В апреле месяце водяной просыпается от зимнего сна голодный и сердитый; чтобы его умилостивить, в некоторых селах топят в реке лошадь, обмазав ей голову медом и привесив к шее два жернова. Так как водяной есть собственно дождящий Перун, низведенный во владыки земных вод (см. гл. XVI), то в этом обряде выражается мысль о пробудившемся в весеннюю пору громовнике, который топит коня-тучу в (324) дождевых ливнях: мед — метафора дождя, жернова — грома; облачный конь погибает в шумных потоках дождя, и вместе с его смертью прекращается гроза = утихает гнев раздраженного божества. Отсюда возникло верование, что для усмирения водяного, бурно вздымающего источники и реки во время их весенних разливов, необходимо топить лошадь — символический обряд, получивший значение умилостивительной жертвы. Украинские знахари относятся с особенным уважением к той траве, которая прорастает сквозь глазные ямки брошенного конского черепа, и стараются собирать ее для своих чар 179. Кошубы, чтобы остановить кровотечение изо рта или носа, привязывают к спине мешочек с калом гнедой лошади 180. Выше мы привели эпическое выражение, что баснословные богатырские кони выбрасывают из заду горячие головешки, т. е. народная фантазия, олицетворяя облака и тучи в образе коней, испускаемое ими грозовое пламя уподобила лошадиному помету. Своими молниями Перун разбивает дождевые тучи и выводит из-за них ясное солнце; этим самым он прекращает ненастную погоду, приостанавливает потоки небесной крови = дождя. Забывая переносный смысл старинных метафор, народ стал употреблять лошадиный помет, как медицинское средство, останавливающее кровь 181. Я. Гримм собрал свидетельства о религиозном почитании коней кельтами, вендами и германцами. Для охранения своих стад от моровой язвы венды втыкали головы лошадей и коров 182 на заборах вокруг конюшень и хлевов; а для отогнания злых духов, которые (подобно домовому) истомляют коней в ночных поездках, клали в ясли лошадиную голову. Германцы, желая отвратить от дома опустошительное действие грозы и другие несчастия, ставили на шестах и наверху изб конские головы с разинутыми пастями, обращенные в ту сторону, откуда ожидали беду. В Голландии вешают лошадиную голову в свиных хлевах, а в Мекленбурге кладут ее под подушку больного 183. Известен также обычай прибивать на порогах подкову, как средство, предохраняющее границы дома от вторжения нечистой силы 184. В Поднестровье втыкают кобылью голову на кол плетня в огороде, “чтоб все родило” 185. Позднее у германцевги у славян возникло обыкновение, вместо настоящих лошадиных голов, ставить наверху крыш их деревянные изображения — так называемые коньки. В русских деревнях коньки не только украшают кровли домов, но употребляются и внутри изб около печи и по обеим сторонам божницы (полка в переднем углу, на которой ставятся иконы) 186.18-го августа, в день св. Флора и Лавра, почитаемых покровителями табунов, крестьяне купают своих лошадей, убирают их гривы лентами, пригоняют к церкви и после молебна окропляют их святою водою 187.

Большая часть имен, даваемых в санскрите оленю, происходит от корней, указывающих на быстроту движения. То же понятие “быстро бегающего” животного (325) заключается и в слове олень, др.-слав. елень, пол. ielen, илл. jelin, чешс. gelen, литов. einis, греч. e l a j o z , e l l o z , e l l o z , др.-нем. elah (лось), англос. eich, скан. elgr, ирл. eilidh, кимр. eilon и elain (лань) — от санскр. корня г, аг — ire (ага — быстрый, ирл. агг— олень), который переходит в аl. il, еl (греч. e l a w , e l a u n w — идти, a l h m i — бежать, лат. ala — крыло, ala-cer — быстрый, др.-нем. flan=eilen — спешить, устремляться, ирл. ailim, allaim — идти, двигаться, а1 — лошадь, аill — поездка, ealaidhim — бежать, ealamh — скорый и пр.). Рус. лань, пол. lania, лит. lone, ирл. Ion имеют корнем rn, ran (rana — движение), с заменою г звуком l 188. Поэтическая фантазия, допустившая сравнение стихийных явлений природы с быстроногим конем, с равным правом могла уподобить их и оленю.

Вместе с золотогривым-золотохвостым конем народный эпос знает и золоторогого оленя 189. В свадебной песне поется о нем:

Не разливайся, мой тихой Дунай!

Не заливай зеленее луга;

В тех ли лугах ходит оленюшка,

Ходит олень — золотые рога.

Мимо ехал свет Иван-господин (жених):

“Я тебя, оленюшка, застрелю,

Золотые роженьки изломлю!” —

Не убивай меня, свет Иван-господин!

В некое время я тебе пригожусь:

Будешь жениться — на свадьбу приду,

Золотым рогом весь двор освещу (Москов. губ.).

Или: В чистом поле все полынь-трава,

В той полыни ходит белый олень,

Белый олень — золотые рога.

Иван-господин ездит-гуляет,

На бела оленя он плеткою машет.

Белый олень возмоляется:

“Иван-господин! не маши плеткою,

Я ведь тебе на время гожусь:

Станешь жениться — на свадьбу приду,

На двор взойду — весь двор освещу.

В терем взойду — всех гостей взвеселю”. (Саратов, губ. 190)

Сербская колядка, обращаясь к хозяйке дома, рассказывает о св. Петре, который на праздник Рождества Христова выезжает на златорогом олене:

У ранила стара мajкa

Светоj цркви нa jyrpeн(ь)y;

Cycтpeтe je свети Петар

Ha jeленy златорогу,

Златорогу и парогу.

В другой сербской песне блеск золотых рогов оленя сравнивается с солнечным сиянием:

Што се cиja кpaj горе зелене:

Да л' je сунце, да л' je мjecечинa? (326)

Нит` jе сунце, нит' jе мjесечина,

Beћ два златна рога ощелта 191.

Старинная немецкая песня воспоминает о Солнцевом олене:

Den Sonnenhirsch sah ich

Von Sudcn kommcn,

Von zweien am Zaum geleitet;

Auf dem Felde standen

Seine Pusze,

Die Horner hob er гит Himmel 192.

С поворотом солнца на лето соединялась мысль о возрождении творческих сил природы и приближающейся весне, устрояющей брак неба с землею. Из дальних зимних стран солнце устремляло свой возвратный бег в виде златорогого оленя, несущего свет миру; но как в образе коня олицетворялись и дневное светило, и вихри, и грозовые тучи, так и олень служил поэтическим символом для тех же самых -разнообразных явлений. Вот почему на Коляду славят выезд св. Петра (т. е. громовника, отпирающего весеннее небо — см. гл. XVIII) на златорогом олене. В Германии был обычай рядиться на Рождество и Новый год в оленьи шкуры и бегать по улицам, против чего еще в VI веке восставала церковь с своими осуждениями (о значении ряженья см. следующую главу) 193. По свидетельству Ригведы, Маруты мчатся по небу на колеснице, запряженной антилопами; в Эдде четыре главные ветра олицетворены оленями, поедающими листья мировой ясени, т. е. ветры рвут и разносят небесное дерево-тучу. Любопытный намек на представление грозового облака — оленем встречаем в русском поверье: с Ильина дня, говорят крестьяне, вода холодеет оттого, что в этот день олень купается (обмакивает в реку свой хвост, свою ногу) 194, или, по другому выражению, холодеет она оттого, что олень насцал в воду. В Воронежской и в других губерниях связывают это поверье с Ильею-громовником, заступившим место древнего Перуна; 20-го июля он, по общему убеждению, разъезжает по небу, производит громы и, проливая дожди, купается в их потоках или мочится на землю. В числе других метафорических обозначений дождя стародавние предки наши уподобляли его и моче, испускаемой Перуном или облачным оленем (см. XIII главу). Потому с Ильина дня крестьяне перестают купаться; в некоторых же местах такое охлаждение воды относится ко времени более позднему: думают, что олень обмакивает свой хвост или ногу 1-го августа.

Быстрота зайца вошла в поговорку; сербы говорят: “брз као зец, као тица” 195. Санскр. saya, cacaka — заяц, кролик от cac — saltare; от этого же корня производит Пикте др.-нем. haso (при посредстве формы kaca или kasa), литов. kiszkis и слав. заяц, предполагающее утрату одного слога, с прибавкою суффикса 196. Относительно слова заяц мы склоняемся более к производству г. Ми-куцкого: в санскрите корень hi выражает понятие; двигаться, приводить в дви(327)жение; так как санскритскому h в наречиях славянских соответствует звук з, напр., vahami — везу, и так как понятия движения, быстроты и света постоянно обозначаются одними и теми же речениями, то, очевидно, областные русские зиять и зеять (блестеть, сиять) роднятся с санскр. hi. От корня hi происходят haj, hajami — ire и haja — equus, собственно: быстробегущий, слово, тождественное славянскому да-д“ць (заяц, чешек, zagic, серб. зец, пол. zajac); окончание /адь, ас образовалось по той же форме, как и в слове: мес-яць, miesiec^ санскр. mas 197. Необыкновенная подвижность, прыткость зайца — в самом названии, данном этому животному, уже сближала его с представлением быстро мелькающего света. У нас до сих пор колеблющееся на стене отражение солнечных лучей от воды или зеркала называется игрою зайчика; детское зая означает: огонь; в Курской губ. зайчики — синие огоньки, перебегающие по горячим угольям 198. Индийский миф уподобляет зайцу лунный свет, и очень может быть, что такое уподобление родилось в то время, когда фантазия первобытного человека была поражена игрою лунного блеска на поверхности вод, колеблемых ветром. Чандрас, индийский бог луны, носит зайца, и самый месяц называется в санскрите caca-dhara (носящий зайца), cacanka и cacin (имеющий знак зайца, заячий). Верование это уцелело между буддистами; монголы и жители Цейлона в пятнах луны видят изображение зайца. Рассказывают, что верховный бог Будда, пребывая на земле в виде пустынника, заблудился однажды в лесу и после долгого скитанья повстречал зайца. Слыша жалобы пустынника, что он голоден, заяц сказал ему: “разведи огонь, сжарь и съешь меня!” Будда развел огонь — и заяц прыгнул в пламя. Тогда Будда явил свою божественность, выхватил зайца из пламени и поместил его на луну, где он и виден до сего времени 199. Ипатьевская летопись упоминает о поклонении литовцев заячьему богу: “Миндог же посла к папе и прия крещение; крещение же его льстиво бысть: жряше богом своим в тайне (вычисляются имена языческих богов, между прочим, и “заячий бог”); егда выехаше на поле и выбегняше заяць на поле, в лес решения не въхожаше вну и не смеяше ни розгы уломити” 200. Эта суеверная примета разделяется немцами, финнами и славянами. У нас верят, что если заяц или белка перебежит дорогу, то ожидай неудачи или какого-нибудь несчастия 201. “Щобы му заяц дороги не перебег!” — говорят в Галиции, выражая тем доброе пожелание путнику 202.

В народных сказках добрый молодец (бог-громовник) прежде, чем вступит в брак с красавицей невестою, должен спрятаться от нее так, чтобы она не могла найти его; орел уносит его в поднебесье, рыба на дно моря, а богатырский конь скрывает его в своем хвосту или гриве: орел, конь и море суть поэтические представления дожденосных туч, в недрах которых прячется молния. Но зоркая невеста всюду находит его, пока, наконец, не догадался он превратиться в цветок (см. ниже о Перуновом цвете = молнии) и не украсил собою ее роскошных волос (см. выше, стр. 169). В немецкой редакции этого любо(328)пытного сказания (“Von der Konigstochter, die aus ihrem Schlosse AUes in ihrem Reich sah”) доброму молодцу помогает лиса, которая приводит его к источнику и, окунув в воду, оборачивает морским зайчиком (meerhaschen); зайчик понравился королевне, и она купила его. Следуя советам хитрой лисы, зайчик заползает в длинные косы королевны, и сколько ни смотрела она в окно своего замка — но не могла отгадать, где скрылся добрый молодец; т. е. красавица — всевидящее солнце видит из своего небесного терема всю вселенную и до тех пор находит сказочного героя, пока он не спрячется в ее собственных косах, или простое: пока темные тучи (издревле уподобляемые волосам, см. стр. 60) не заволокут дневного светила и не лишат его зоркости (= света) 203. Такое затемнение солнца грозовыми тучами на поэтическом языке мифа называлось вступлением богини Зори в брачный союз с громовником. Зайчик— метафора мелькающей молнии; эпитет “морской” придан ему на том же основании, на каком дождевые облака назывались морскими кобылицами: зайчик-молния купается в дождевом море. На Руси существует поверье, что, плывя по воде, не должно поминать зайца, потому что этого не любит водяной и, осердившись, подымает бурю (= грозу; сличи на стр. 390 с подобным же поверьем о медведе) 204. Участие лисы в немецкой сказке также не лишено значения, ибо (как сейчас увидим) в ее образе олицетворялась грозовая туча. Белка самым именем своим роднится с понятием света, за которым остается постоянный эпитет: белый 205; областное название белки векша (бенг. begi, bigi) соответствует санскр. vegin — быстрый, проворный, одно из имен сокола, от корня vig — ire, tremere, trepidare 206. В разящих молниях арийские племена видели золотые зубы громовника (см. глав. XIV), и под влиянием этого воззрения лесные и домовые грызуны: заяц, белка, крот, мышь и крыса, ради крепости своих зубов, принимались древними поэтами за метафорические обозначения молний. С таким мифическим значением является белка в сказании Эдды о мировом дереве туче Иггдразилли (см. гл. XVII). Народная сказка говорит о чудесной белке, которая, сидя на дереве, поет песни и грызет орехи— только не простые: скорлупа у орехов золотая, а зернышки — настоящие перлы 207. В некоторых местах Германии соблюдается обычай — на Светлой неделе, при возжжении праздничного огня (Osterfeuer), гоняться по лесу за белкою до тех пор, пока, утомленная, не попадется она в руки преследователей 208; подобно тому в Риме был обычай преследовать весною зайца. Изображая весеннюю грозу в поэтической картине небесной охоты (см. главу XIV), фантазия уподобляла быстро мелькающие молнии — трусливым зайцам и белкам, поспешающим укрыться (спрятаться) в недрах темных туч от преследований дикого охотника (Одина), который гонится за ними в стремительном полете бури. Во знамение этого небесного явления язычники совершали на праздник весны символический обряд ловли зайца или белки 209. По другому представлению, гроза уподоблялась битве, почему со всеми животными, в образе которых (329) олицетворялись тучи и молнии, соединялись приметы о войне, губительной смерти и других бедствиях, нераздельных с народными распрями. Если забежит белка в деревню — быть несчастию; появится в лесу много белок — ожидай войны; 210 “волки воют и белки скачут — мор будет и война встанет” 211. В старину зайцев не употребляли в пищу, почитая это грехом; в указе патриарха Иосафа сказано: “а зайцев, по заповеди божией, отнюдь ясти не подобает” 212; в некоторых уездах простолюдины и до сих пор убеждены, что заяц — поганый и есть его не следует 213.

Эпитет бурый или черно-бурый, даваемый лисице, роднит этого зверя с мифическим конем буркою; по цвету своей шерсти она отождествлялась с грозовою тучею, так как вообще облака уподоблялись древле волосам и шкурам животных. В Исландии лисица называлась holtaporr (waldthorr), что указывает на ее рыжую шерсть, подобную красным волосам Тора 214; лисица — красный зверь, der rote Reinhart; слово fuchs употребляется и для обозначения рыжего коня. В Сибири предрассветный сумрак называется лисьей темнотою 215, а в народной загадке лисица — метафора огня 216. В русской сказке хитрая лиса женит доброго молодца на дочери грозного царя Огня и царицы Молнии, или на дочери Грома-батьки и Молнии-матки 217. В немецких вариантах общеизвестной сказки о жар-птице вместо нашего серого волка (=тучи) переносит царевича в далекие государства и помогает ему добыть золотую птицу и золотогривого коня медведь или лисица; при этом сказка выражается следующею эпическою формулою: “und kaum hat er (царевич) sich aufgesetzt, so fieng der Fuchs an zu laufen, und da giengs liber Stock und Stein dass die Haare im Winde pfiffen” 218. Ту же роль играет лисица и в вариантах сербском и чешском: “kralo-wic wsedl na lisku, a ta ne po zemi bezjc, ale wetrem letjc” 219. Немецкий сказочный эпос знает лису о девяти хвостах. Я. Гримм, описывая обряды при встрече весны, говорит: “hier tragen kinder einen hahn, dort cine krahe oder einen fuchs umher, wie man in Polen zur zeit der colgda einen ausgestopften wolf ge-schenke sammeind umtragt” 220. У чехов первая неделя великого поста называлась лисьей (у белорусов эта неделя называется Дзедова, Дед=Перун); рано перед восходом солнца будили детей и уверяли их, что бежала лисица и навешала для них на дереве гостинцев 221. Как заяц, так и лисица, перебежавшая дорогу, предвещает неудачу и несчастие 222; Слово о полку, в числе недобрых примет, (330) указывает на следующие: “влъци грозу въсерожатъ по яругамъ, орли клекгомъ на кости звери зовуть, лисици брешутъ на чръленыя щиты” 223.

Светящиеся в ночной тьме глаза кошки и рыси дали повод сравнивать с этими животными мрачную тучу, сверкающую зоркими молниями, — подобно тому, как светящиеся глаза совы заставили посвятить эту птицу воинственной Афине (см. выше стр. 255). В Германии простой народ называет грозовые тучи bullerkater и bullerluchs; колесницу богини Фреи представляли запряженною двумя кошками, а ведьмам, которые носятся по воздуху и доят облачных коров, даются названия wetterkatzen и donnerkatzen 224; кошка — любимое животное колдунов и ведьм. Русская загадка, означающая дневной рассвет, сравнивает его с белою кошкою: “белая кошка лезет в окошко”; напротив, дым на метафорическом языке загадок уподобляется черной кошке 225. В Младшей Эдде есть рассказ о том, как великан изведывал силу Тора; между другими опытами Тор должен был поднять великанову кошку, но сколько ни старался— мог приподнять лишь одну ее лапу, потому что в образе этой кошки предстал перед ним великий змей Мидгарда, обнимающий собою всю землю. Немецкие сказки дают коту семимильные сапоги, соответствующие летучим сандалиям Гермеса; кот — обладатель чудесных сапог играет в народном эпосе роль доброго духа, покровителя странствующих героев 226. Сверх того, множество поверий и примет, известных в Германии и Голландии, ставит кошку в близкое соотношение с различными стихийными явлениями: дождем, градом и ветром. Английские мореходы неохотно видят на корабле кошек, ожидая от их присутствия — бури; стремительный северо-западный ветер называют в Гарце katzennase, а в верхней Германии о сильной буре с градом выражаются: es hagelt katzen 227. Кошке с черными, рыжими и белыми пятнами немцы дают название: feuerkatze, и в некоторых деревнях существует обычай бросать такую трехцветную кошку в загоревшееся здание, чтобы погасить пожар 228. Литовцы называли кошку перчаткою Лаумы (позднее: “перчаткою Пресв. Девы”), потому что, по их поверью, она создана из перчатки, брошенной с неба этою богинею весенних гроз 229. Это напоминает перчатку великана (=тучу), в которой ночевал Тор. По нашим приметам: кошка умывается (облизывается и утирается лапкою) — к перемене погоды (у немцев: к дождю); скребет лапами и царапает по полу — зимой к метели, а летом к дождю и ветру, ложится брюхом вверх — к теплу, прячет под себя морду — к морозу, распускает хвост — к метели; если кошка спит на полу — будет теплая погода, а если залезет в печь или печурку — то холодная 230. Обращаясь к затопленной печи, дети причитывают: (331)

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло!

Стар муж едет,

Бороду греет 231,

Сам на кобыле,

Жена на корове,

Детки на кошках —

В красных сапожках.

По всему вероятию, в этих словах заключается намек на старинное представление о небесном поезде бога-громовника (бородатого деда Перуна), возжигающего пламя грозы; обращение к очагу объясняется первоначальным тождеством бога Агни с громоносным Индрою 232. Народные русские сказки знают баснословного кота-баюна, которому точно так же придается эпитет морского, как и другим олицетворениям дождевых туч, и которого предания ставят в близкую связь с чудесною мельницею — эмблемою громового грохота (см. выше стр. 146). Возле этой мельницы стоит золотой столб, на нем висит золотая клетка, и ходит по столбу кот-баюн: идет вниз — песни поет, подымается вверх — сказки сказывает. То же приписывается и козе — золотые рога, которая “гуляет в заповедных лугах, сама песни поет, сама сказки сказывает” 233; как Фрея — на кошках, так Тор ездит на козлах (см. следующую главу). Голос кота-баюна раздается на несколько верст; сила его громадная: своих врагов он поражает насмерть или своими песнями напускает на них неодолимый сон 234. Эти громкие песни и вещания — метафоры завывающих вихрей и громовых раскатов, а напускной сон оцепенение, производимое холодным дыханием ветров. На том же основании дерево-тучу народный эпос называет поющим, птицу-облако — говоруньею, а гуслям-самогудам (= грозовая туча, см. выше стр. 169) приписывает звуки, могущие насылать непробудный сон. На Ильин день, когда громовник разит своими стрелами облачных демонов, нечистая сила прячется (или обращается) в черных кошек и собак (о собаке, как воплощении вихря, см. главу XIV) 235; во время гроз хозяева выгоняют из своих домов кошек и собак, особенно черных, чтобы нечистые не привлекли на избу громового удара. Выражение о возникшей между друзьями или знакомыми ссоре: “между ними черная кошка пробежала” указывает на лукавого духа, который становится промеж людей и возбуждает в них враждебные чувства. Если кошка вскочит на божницу — это служит знаком, что в скором времени будет в семье покойник (Пермск. губ.). Ямщики редко и неохотно соглашаются везти кошку; от этого, по их мнению, лошади страшно утомляются и худеют, что вполне соответствует рассказам о лошадях, истомленных ночными поездками домового, ведьм и нечистых духов 236. Любопытно поверье, что из совершенно черной кошки можно выварить кость-невидимку, которую если взять в рот, то будешь ни для кого незримым. Эта кость есть зуб-молния, скрытно (332) таящаяся в черной туче 237; фантазия приписала ей то же волшебное свойство, какое принадлежит шапке-невидимке. По народному убеждению, шапку-невидимку (= туман, облако) и неразменный червонец (= выходящее из-за туч солнце, см. выше стр. 197) можно добыть от нечистой силы не иначе, как в обмен на черную кошку. На кого потянется кошка, тому будет корысть. Чтобы отвадить колдуна являться по смерти в дом, должно поставить для него в печке жареную кошку; потому что ничего так не боятся упыри, как Перуновых стрел, зажигающих грозовое пламя, в котором гибнет (= жарится) облачная кошка. Кто убьет кота, тому, по мнению крестьян, семь лет ни в чем не будет удачи 238.

1 Пикте, I, 345—350; У. 3. А. Н. 1865,1, ст. Шлейхера, 42. Славян, конь Пикте сближает с санскр. увпа— рыжая лошадь, (корень con— rubescere), но этому производству противоречит старинная форма комонь. Назад

2 Курск. Г. В. 1853,11. Вариант “Летит что птица, во рту плотица — не проглотить ее и не выхаркнуть”. Назад

3 П. С. Р. Л., I, 54: “Повеле пристройти кола, вскладше хлебы; мяса, рыбы... а в другых квас возити по городу”. Обл. слов., 88: колёса и коляска — повозка, телега. Назад

4 М. Мюллер, 112—5; Die Gutterwelt, 60; Orient und Occid., год 1,1,13; III, 405. Назад

5 Кун, 63—64. Санскр. vasu — блеск, сияние, солнечный луч и вожжа, повод, узел у хомута (Мат. сравн. слов., III, 332—3). Назад

6 Преллер: Griech. Myth., 1,335. Назад

7 М.Мюллер, 113. Назад

8 Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев., 47. Назад

9 Песнь XXIII, ст. 244-6. Назад

10 Die Gottewdt, 92-30. Назад

11 Sonne, Mond u. Steme, 99; чтобы избавить мир от разрушения, Зевс бросил в Фаэтона молнию – и он пал бездыханный. Назад

12 D. Myth., 331. Назад

13 Норк: Andeutung. eines Systems der Myth., 236—8. Назад

14 D. Myth., 621; Die Gottciwelt, 105. Назад

15 Cимpoк,21,36. Назад

16 Ibid., 247. Назад

17 D. Myth., 699. Назад

18 Обл. Сл., 42. Назад

19 Могилев. Г. В. 1849, 9. Назад

20 Н. Р. Ск., IV, 44. Назад

21 D. Myth., 699. Назад

22 Сементов., 6; Терещ., VII, 164; Сахаров., I, 96. Движение месяца уподоблялось и полету: “без крыльев летит, без кореньев растет” (Посл. Даля, 1061) - месяц движется по небу и нарастает к полнолунию. Назад

23 Сахаров., II, 112; Proston. feske pisne a rikadia Эрбена, 13: “олень море перескочил, а ног не замочил” (месяц). Назад

24 Сементов., 6. Назад

25 Ж. М. Н. П. 1842, т. XXXIII, 110. Назад

26 D. Myth., 306. Назад

27 Послов. Даля, 1065. Вар.: “Зоря-зорянка ключи потеряла, месяц пошел— не нашел, солнце взошло — ключи нашло”. Назад

28 Доп. обл. сл., 59. Назад

29 Потебн., 136. Назад

30 “Родник бьет ключом”; клюсить — моросить (о дожде), клюкать — пить много, запоем (Обл. Сл., 84) Назад

31 Доп. обл. сл., 232. Назад

32 Миладин., 525. Назад

33 У греков роса — слезы богини Зое (М. Мюллер, 91). Назад

34 Из рукоп. сборн. г. Каравелова. Назад

35 Потебн., 88; Рус. в св. посл., IV, 40. Назад

36 Ч. О. И. и Д. 1863, IV, 239. Назад

37 Опыт сравн. обозр. др. пам. нар. поэз., II, 32. Назад

38 Цебриков, 262. Назад

39 Калеки Пер., II, 307,314,331,356. Назад

40 У. 3. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 40. Назад

41 Мифы клас. древн., 1,163. Назад

42 Глинск., II, 54. Назад

43 Volkslieder der Wenden, II, 257; если же дождь идет тогда, когда невеста возвращается от венца,— это знак счастия и плодородия. Назад

44 Н. Р. Ск., VI, стр. 365; VII, 19; Худяк., Ill, стр. 50; Кулиш, II, 10; Сказ. Грим., П, стр. 424, 431; Срп. припов., 35; Глинск., Ill, 107—125. Назад

45 D. Myth., 708,1055. Назад

46 Picsni ludu Krakowskicgo, zcbral J. К., Краков, 1840,164. Назад

47 Шлейхер, 210. Назад

48 D. Myth., 281. Назад

49 Die Gottcrwelt.309 Назад

50 О золотом дожде упоминает и немецкая сказка (сборн. Грим., I, стр. 155). Назад

51 Черты литов. нар., 88; Москв. 1846, XI-XII, 251. Назад

52 Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 171. Назад

53 Жених не должен дарить невесту жемчугом, чтобы не пришлось ей плакать замужем,— Neues Lausit. Magazin 1843, III-IV, 316. Назад

54 Ган, I, стр. 208. 214. Назад

55 Сахаров., II, 4; Этн. Сб., 1,53; Ч. О. И. и Д., год 3, IX, словарь, 273-4. Назад

56 М. Мюллер, 113. Назад

57 Худяк., I, стр. 88; Н. Р. Ск., 1,14. Назад

58 Норк: Andeutung. eines Systems der Myth., 130. Назад

59 Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев., 44, 47; Глинск., IV, 43-44. Назад

60 Slov. pohad., 215-229; Эрбсн, 58-63; Westsl. March., 182-190. Назад

61 Гальтрих, 20. Назад

62 У скифов солнце представлялось светлым конем, который быстро пробегает небесные пространства, разливая из своих глаз, ноздрей, с блестящей гривы и такого же хвоста свет и тепло. — Лет. рус. лит. кн., 1,133,141. Назад

63 Сахаров., II, 69. Назад

64 Имя хозяина, которому колядуют. Назад

65 Терещ., VII, 124. Назад

66 Ак. Ист., III, 92., X; Описан. Архива стар. дел, 297. Назад

67 Вести. Р. Г. О. 1852, V, смесь, 35. Назад

68 Die Gutterwelt, 141—3. К Рождеству крестьяне приготовляют хлебные печенья в виде лошадей. Назад

69 Терещ., V, 75. Назад

70 Cын. Oтeч.1839,X,126. Назад

71 Сахаров., II, 36; Ч. О. И. и Д., год 1, II, 24. Назад

72 Цебриков, 263; Архив ист.-юрид. свед., II, ст. Буслаев., 83. Назад

73 Ист. очер. рус. слов., II, 214. Назад

74 Вар. “Вжшли нимци в наши синци: вузлики знать, та не можно развязать”.— Ссментов., 6,39. Назад

75 Этн. Сб., VI, 6. Назад

76 Уральцы, соч. I. Железнова, II, 280—2. Назад

77 Обл. Сл., 27; Маяк XIV, смесь. Назад

78 Показалец, I, 21—22. Назад

79 Пикте, II, 582. О малой едва заметной звезде над срединою дышла “Медведицы” есть у немцев особое сказание. Она называется Fuhnnann, Knecht. Однажды извозчик вез Спасителя, который обещал ему в награду царство небесное; но тот (подобно дикому охотнику) отвечал, что лучше желает оставаться при своем занятии целую вечность. Желание его было исполнено, и повозка вместе с фурманом поставлена на небесном своде. Греческое предание указывает возничего Зевса (Erichthonius) в Млечном Пути между Персеем и Близнецами; у чехов fonnanek, wozatag или powozny означают, по Юнгманну, Arcturus, Bootes и Erichthonius.— D. Myth., 687—9. В степных губерн. поселяне рассказывают, что Кича(и)ги (созвездие Ориона) ездят впятером по небу в колесницах, и когда остановятся, то на земле начинают петь петухи, т. е. близок рассвет.— Сахаров., II, 62. Назад

80 Обл. Сл., 196,216; Доп. обл. слов., 255. Назад

81 Сахаров., 1,19; Библ. для Чт. 1848, IX, 42. Назад

82 В одном заговоре и самый месяц назван гвоздиком — см. выше на стр. 418. Назад

83 Обл. Сл., 60,218; Мат. сравн. слов., II, 263: ажира — быстрый, ббрзый (говоря о лошадях) и ветер. Назад

84 Сахаров., 1,102; Посл. Даля, 1063,1066; Великор, загадки Худяк., 19. Назад

85 Сементов., 8; Курск. Г. В. 1853,11; Послов. Даля, 1064; Этн. Сб., VI, 50: “ржет жеребец на крутой горе, услышала кобыла во сырой земле” = гром с дождем. Назад

86 Шлейхер, 195. Назад

87 Срп. н. пjecмe, II, 455:

На челу MyjapKo сунце cnja,

А на грлу (шее) cjajнa мjесечина,

На сапима (на крестце) звоиезда даница. Назад

88 Н. Р. Ск., II, 25, 28; III, 5; V, 37; VII, 4, 11; Сказ. Грим., I, стр. 339; Ск. норв., II, 7, 16; Штир, 9, 16. Калевала упоминает о конях огнекрасных, с блестящими гривами (Эман, 11, 21; Совр. 1840, III, ст. Грота, 71); сличи Веет. Р. Г. 0.1855, V, 129 (“Богатыр. поэмы минусии. татар”). Назад

89 Пам. стар. рус. лит., II, 383; Пыпин, 85, 324. Назад

90 Нар. Сказ. Бронницына, 78. Назад

91 Закавказ. край Гакстгаузена, II, 65. Назад

92 Ган, I, стр. 309. Назад

93 Н. Р. Ск., VII, 3; VIII, 9. Назад

94 Ibid., VIII, 8; см. также I, 14; II, 27; Рыбник., I, 292; Худяк., I, стр. 88; III, стр. 5; Матер, для изучен. нар. слов., 25,38; Slov. pohad., 56, 422. Назад

95 Срп. н. пjecмe, II, 106—112. Назад

96 Сказ. Грим., 178; Ск. норв., II, 7, 21; Гальтрих, стр. 125—6; Срп. припое., 4,5, 40. Назад

97 Шотт, 16,17. Назад

98 Приб. к Изв. Ак. Н., I, 116, 148; Соревноват. Просвещ. и Благотвор. 1823, XXIV, 10. В богатырских поэмах минусинских татар (Вести. Р. Г. О. 1855, VI, 198—223) рассказывается о конях, которые несутся как стрела, пущенная с лука: и глазами не видно, и ушами не слышно! Назад

99 Времен., XXII, 5—10. Назад

100 Приб. к Изв. Ак. Н., III, 266—7; в польской сказке (Глинск., IV, 46—47) Вихрь несется на коне. Назад

101 Сб. Валявца, 77—78. Назад

102 Толков. Слов., 1,126—7. Назад

103 Штир, 141-2. Назад

104 Словарь Рос. Акад., 1,346; V, 438 Назад

105 Кирша Дан., 59—60; сравни с рассказом о Соловье-разбойнике, стр 307. Назад

106 Глинск., 1,56,189. Назад

107 Срп. н. пjесме, II, 140. Назад

108 Arkiv za povCstnicujugoslavensku, I, 96. Назад

109 Этн. Сб., VI, 50. Назад

110 Срп. н. пjecме, II, 245. Назад

111 Вся. Назад

112 Из рукопис. сборника г. Каравелова. Назад

113 Москв. 1846, XI—XII, 153—4. Назад

114 Slov. pohad., 422—430; Zcitsch. fur D. M., II, 262 и дал.; конь этот превращается в орла (Nar zpiewanky, 1,14). Назад

115 Вольф. 202; Н. Р. Ск., II, 21. Назад

116 Н. Р. Ск., II, 24; VIII, стр. 601—2; Москв. 1845,1, 45; лубочн. сказка о Булате-молодце. Назад

117 Orient und Occid., год 2, II, 245. Назад

118 Н. Р. Ск., VII, 1; Кулиш, II, 51; Лет. рус. лит., кн. V, 12 (сказка об Иване Белом); Slw. pohad., 414 и 396: конь Татош питался vetrem a ohnein”; Шотт, 181—5,193. Назад

119 Кирша Дан., 57—58; Срп. н. пjecме, II, 249: Марко-королевич поил своего коня вином. Назад

120 Ган, II, стр. 181. Назад

121 О представлении облаков — садами и рощами см. гл. XVII; гесперидские — вечерние, т. е. потемняющие небо; в применении к солнцу гесперидская область представляет ту вечернюю (западную) сторону, где садится дневное светило и где лошади его, освобожденные от упряжи, отпускаются на пастбище. Назад

122 Рус. предан. Макарова, 11, 87—88. Назад

123 Черты литов. нар., 140. Назад

124 Н. Р. Ск., VII, стр. 282. Назад

125 Ibid., VII, 16; VIII, 10. Назад

126 D. Myth., 890. Назад

127 Der UrspTung der Myth., 166. Назад

128 Н. Р. Ск., VI, 27; VII, 12, 22; VIII, 7; Lud. Ukrain., I, 276-7, 327-338; Рус. Бес. 1856, III, 100-2; Сб. Валявца, 4—5,7—12; Шотт, 17; Штир, стр. 90; Гальтрих, стр. 107—8. Назад

129 Slw. pohad., 424—430. Назад

130 Н. Р. Ск., VII, 36. Назад

131 D. Myth., 438.О Перуне-пахаре см. гл. XI. Назад

132 Сементов., 26; Сахаров., 1,100. Назад

133 Обл.Сл.,40. Назад

134 Великор. загадки Худяк., 17; Послов. Даля, 1066. Назад

135 Гальтрих, 53—54,108. Назад

136 Н. Р. Лег., 31. Назад

137 Илиада, XIII, 23-27; Н. Р. Ск., VI, 48. Назад

138 Andeutung. eines Systems der Myth., 157; Der Ursprung der Myth., 164—5. Норк производит `(((((( от ((( — течь, а имя Пегаса (((( — источник. Как олицетворения туч, поглощающих светлых героев (небесные светила), баснословные кони роднятся с пожирающими великанами; дышащие пламенем кони царя Диомеда и красные быки Гериона (другая метафора грозовых туч) были так свирепы, что пожирали людей (Der Urspr. der Myth., 156). Назад

139 Кун, 171—4. Когда Индра, в виде сокола, похитил сому, то один из гандарвов стрелок Kreanu (зенд. Kerecani - от karc, kre, имя, совпадающее по значению с демоном-иссушителем дождевых потоков — Cushna) преследовал его. Такой смешенный получеловеческий, полулошадиный тип встречается в русских сказках под именем Полкана, но в сказках лубочных, отзывающихся сочинением, или заимствованных изчужи (таковы сказки о Бове-королевиче, Добрыне и об Иване-богатыре, крестьянском сыне); самое название Полкан есть переделка итальянского Pulicane (Пыпин, 247) и перешло в народ путем книжным. В чисто народных произведениях о Полкане не упоминается; тем не менее обстановка, в которой является он в лубочных изданиях, не противоречит преданиям о кентаврах; Полкан с головы по пояс человек, а туловище лошадиное; в один скок делает он семь верст, на картинках изображают его с луком и стрелами или с вырванным из земли деревом (Н. Р. Ск., VIII, стр. 605). Назад

140 Н. Р. Ск., П, 28; IV, 41, 47. Назад

141 Черты литов. нар., 76—77; Семеньск., 26. Назад

142 Сб. Валявца, 77—78; Ск. норв., II, 7. Назад

143 H. Р. Ск., II, 19. Назад

144 Ibid., VIII, стр. 408. Назад

145 Ibid., VII, 3,6; Нар. Ск. Бронницына, 70—71: богатырский конь даже сообщает свою силу доброму молодцу, ударяя его заднею ногою. Назад

146 Песнь XIX. Назад

147 Об истор. нар. песнях сербов, Соколова, 30; Ж. М. H. П. 1840, XI, 91; Срп. н. пjecмe, II, № 74. Назад

148 Н. Р. Ск., VII, 3,10,12; VIII, 2; Приб. к Изв. Ак. Н., III, 277, IV, 366; Нар. сл. раз., 108-116; Пов. и пред., 127—9,182; Рыбник., 1,132, II, 27; Сб. Валявца, 122; Об истор. зн. нар. поэз., 137. Назад

149 Эта метафора встречается и в псалмах Давида; в немецком переводе читаем: “du (Gott) fahrst auf den Wolken, wic aufeinem Wagen, und gehest auf den Fittigcn des Windes” (nc. 103). Назад

150 Приб. к Ж. М. Н. П. 1841, 87-88. Назад

151 Ibid., 17—18; Рус. прост, праздн., 1,95. Назад

152 Перевод: Куда девались божие кони? Божие сыны на них поехали. Куда поехали божие сыны? Искать дочерей солнца. — Вест. Р. Г. 0.1857, IV, 248; Черты литов. нар., 130. Назад

153 Orient und Occid., год 1-й, 1,18, 23-24; HI, 390; год 2-й, II, 251. Назад

154 D. Myth., 304-5. Назад

155 Илиада, VIII, 41-46; XVI, 148-151; XX, 226-9. Назад

156 Н. Р. Ск., II, стр. 402. Назад

157 Der heut. Volksglaube, 31. Назад

158 D. Myth., 194. Назад

159 Ibid., 137-140,214, 621-3; Симрок, 28, 251,260-270, 29,5. Назад

160 D. Myth., 151-2,168,305. Назад

161 Эман, 2. Назад

162 Н. Р. Ск., V, 41; VI, 29, a; Wcstsl. March., 60—61; Вольф, 89. Назад

163 Ворон. Г. В. 1850,16; О.З.1843,1,20 (крестьян, свадьба в Нижегор. губ.); D. Myth., 623—9. Назад

164 Срезнев., 82—83; Сахаров., I, 67; Рус. прост, праздн., II, 43, 49; Москв. 1848, II, 130. Назад

165 Этн. Сб., VI, 139. Назад

166 D. Myth., 1076. Назад

167 Украин. нар. песни Максимовича, 140; см. выше о сербском Шараце, стр. 318. Назад

168 О.З.1848, V, смесь, 10. Назад

169 D. Myth., 622-9. Назад

170 Oп. Румян. Муз., 551-2. Назад

171 Нар. сл. раз., 137. Назад

172 Voikslieder dеr Wеndеn, II, 260; D. Myth., 1067. Назад

173 Архив ист.-юрид. свсд., II, ст. Буслаев., 55. Назад

174 Вест. Р. Г. О.1859, XI, 119. Назад

175 Послов. Даля, 430. Назад

176 Изв.Aк.H.,III,207. Назад

177 D. Myth., 585; Терещ., V, 52. Назад

178 Совр. 1856, XI, смесь, 3. Назад

179 Рус. Бес. 1856, III, ст. Максимов., 82; Сахаров., II, 21. Назад

180 Этн. Сб., V, 80. Назад

181 В Томской губ. от угара ставят в избе горшок с конским пометом (Этн. Сб., VI, 133). Если при покупке лошади она станет испражняться, то, вместе с нею, должно взять и выкинутый помет и отнести его на свой двор; не то не будут водиться лошади (Астрахан. губ.). Назад

182 О мифическом значении коров см. следующую главу. Назад

183 D. Myth., 624-6. Назад

184 Die Gutterwelt, 149. Назад

185 Ч. О. И. и Д. 1865, III, 157. Назад

186 Изв. археологич. общ., III, 258-271; IV, 169-171. Назад

187 Сахаров., II, 49; Владим. Г. В. 1844. 49. В старину русские князья воздавали своим коням, павшим в битве, честь погребения; в Ипатьевской летописи под 1149 годом читаем: “конь же его (князя), язвен велми, умре; князь же Андрей, жалуя комоньства его, повел и погрести под Стырем” (П. С. Р. Л., II, 47). Назад

188 Пикте, I, 438-9. Назад

189 Н. Р. Ск., II, 28 и стр. 388; VII, стр. 43. Назад

190 Сравни Рус. Бес. 1860, II, 79. Назад

191 Срп. н. пjecмe, 1,115—6,166. Назад

192 Die Gotterwelt, 104. Назад

193 Ibid., 237. Назад

194 Вест. Р. Г. О. 1851, III, 5; Сахаров., II, 46. Назад

195 Срп. н. посл., 29. Назад

196 Пикте, I, 446-7. Назад

197 Изв.Aк.H.,IV,412-3. Назад

198 Доп. обл. сл., 321. Назад

199 D. Myth., 679. Назад

200 П. С. Р. Л., II, 188. Назад

201 VolksliederderWenden, II, 259; Вест. Р. Г. О. 1853, III, 6; Сл. нар. раз., 137; D. Myth., 1079-80. Назад

202 Ж. М. H. П. 1842, т. XXXIII, 110. Чтобы избежать беды в том случае, когда заяц перебежал дорогу, должно переломить кнут или палку (символ молнии) и один конец бросить туда, откуда он выскочил, а другой туда, куда направил свой бег (Вест. Р. Г. О. 1853, III, 6). Назад

203 Гальтрих, 30. Назад

204 Совр. 1856, XI, смесь, 27. Назад

205 По цвету шерсти, какой бывает у зайца зимою, ему дается подобное же прозвание беляка (Толков. Слов., 1,136.). Назад

206 Пикте, I, 450. Назад

207 Глинск., II, 65. Назад

208 Die Gotteiwelt, 200. Назад

209 Der Ursprung dcr Myth., 229. Назад

210 Описание Олонец. губ. Дашкова, 193. Назад

211 Oп. Румян. Муз., 551. Назад

212 Ак. Арх. Экс., III, 264; Ж. М. Н. П. 1839, т. XXIII, 50-51 (Рейтенфельс). Назад

213 Оренбур. Г. В. 1851,9. Запрещение есть зайцев было и у других народов. — Andeut. eines Systems der Myth., 162. Назад

214 D. Myth., 162. Назад

215 Доп. обл. сл., 102. Назад

216 Этн. Сб., VI, 61: “Стоит лахань (изба), в лахани турица (печь), в турице лисица (огонь), в лисице жук (чугун, черный как жук), в жуке вода”. Назад

217 Н. Р. Ск., III, 10, 11; Худяк., 98; Матер, для изучен, нар. слов., 15—16; Гальтрих, 13: здесь, вместо лисицы, выведена дикая кошка; та же замена и в польской редакции (Глинск., III, 161—175). Назад

218 Сказ. Грим., 57; Н. Р. Ск., VIII, стр. 621. Назад

219 Эрбен, 226; Малый, 46. Назад

220 D. Myth., 634, 724: “in Japan den fuchs als schutzgott verehrt”; Die Gutterwelt, 200—1: во Франции было обыкновение сожигать на Ивановом огне лисицу и кошку. Назад

221 Гануш, 88—89. Чешек, песни Эрбена, 57. Назад

222 Нар. сл. раз., 137; Записки Авдеев., 140—2; D. Myth., 1077,1081. Назад

223 Рус. Дост., III, 44. Лай лисицы у кавказских горцев считается предвестием беды (Совр. 1854, XI, смесь, 3). Назад

224 Die Gutteiwelt, 90; D. Myth., 634. Назад

225 Послов. Даля, 1062; Эти. Сб., VI, 55: “черна кошка хмыл” в окошко”. Назад

226 D. Myth., 471. Назад

227 Ibid., 282; Die Gutterwelt, 90. Назад

228 Ibid., 194. Назад

229 Черты литов. нар., 90. Назад

230 Записки Авдеев., 140-2; Этн. Сб., VI, 119; Нар. сл. раз., 145-8; Ч. О. И. и Др. 1865. Ill, 139; Beitrage zur D. Myth. Вольфа, 1,231. Назад

231 Вариант: Гори, гори жарко! приедет боярко. Назад

232 Как с огнем очага, так и с кошкою соединяются приметы о приезде гостей: если умывается кошка или загребает лапами, то ожидай гостей; еслилри этом лапы у ней холодные — то гости будут чужие и нежеланные, а если лапы теплые — то приедут друзья и родичи (Саратов. Г. В. 1852,17; Записки Авдеев., 140-2). Назад

233 Н. Р. Ск., VII, стр. 60. Назад

234 Ibid., VI, стр. 351-2; VIII, стр. 39-41. Назад

235 Терещ., VI, 42. Назад

236 Нар. сл. раз., 157; Архив истор.-юрид. свод., I, стат. Кавел., 11; Иллюстр. 1846, 247. Назад

237 Абев., 226; Сахаров., 1,55—56. Когда кошка чхнет, то советуют говорить ей “здравствуй”, чтоб не болели зубы (Архив ист.-юрид. свед., I, ст. Кавел., 11). Назад

238 Нар. сл. раз., 138. Назад

Глава XIII

Оглавление

Язычество - Вера и образ жизниЯзычники в наши дниЛитература, Интернет-ресурсыЭкологическое ВозрождениеКольцо форумов СлавииНовое

Реклама:


?aeoeia@Mail.ru
rax.ru: iieacaii ?enei oeoia ca 24 ?ana, iinaoeoaeae ca 24 ?ana e ca naaiaiy
 
Rambler's Top100