Велимир, волхв языческой общины "Родолюбие Коляды Вятичей"

Путешествие в Азию
(Путевые заметки)

КНИГА ПРИРОДНОЙ ВЕРЫ

Об авторе

 

Орден странников.

Странничество - это образ жизни. Странничество - это вмещение в себя Мира. Странничество - это самопознание и философия. Странник свободен, и потому не тороплив. Он видит то, что никогда не увидит человек, каждый день идущий из дома на работу, в магазин, и снова домой. Странник предоставлен ветрам и воле случая. Странничество - это жребий.
Когда свободный и не торопливый человек бросает жребий и следует ему, он начинает ясно понимать свое место в Мире. Становится ясно, что в Мире временно и случайно, а что закономерно и вечно. В странничестве человек и Мир меняются местами, и до конца не удается понять: Мир ли окружает, охватывает человека, или человек охватывает собою весь Мир.
Странник бесстрашен. И если у него вдруг появляется страх, то лишь потому, что он помнит, что когда-то не странствовал. Странник постигает тайные мысли духов, разговаривает с богами и обретает чистую, успокоенную душу. Странничество очищает человека и дает силы, которые недоступны в суете Мира.
Мы почти все обречены жить в городских домах и совершать изо дня в день рутинные поступки заведенной раз и навсегда жизни. Из колеи, которая засосала каждого из нас много лет назад, почти невозможно вырваться. И все же когда это удается, когда заплатив все долги, мы оказываемся свободны, то не знаем куда себя деть. Покупаем путевку и едем в санаторий, где все будет как было дома. Такой же круг жизни. Такая же колея, вырваться из которой возможно только с возвращением домой.
Верно ли это? Можно ли поступить иначе, отказавшись от всего, и просто выйти один раз из дома и пойти куда глаза глядят, не зная - что ждет впереди, где будет ночлег и когда случится возвращение. Кто-то назовет это полнейшей глупостью, опасным и бесцельным предприятием, особенно невозможным именно в наше время. Но кто-то вспомнит молодость, когда ходил в туристический поход, и вздохнет с чувством невозвратности времени. Да, были и мы когда-то…
То, о чем здесь будет говориться, туристический поход напоминает только внешне. Туристический поход -это спорт, это план. Это подчиненность организаторам.
Странничество - это в первую очередь очищение души. И если странник приходит туда, где ему хорошо, он и пребывает там ровно столько, сколько надо душе. И лишь потом идет дальше. Принимать решения остановиться можно только во время движения, и никак иначе.
Странничество может иметь серьезную цель, даже научную. Но при этом, странник все равно отвлеченно созерцает проходящий перед ним мир. И как бы при этом спит, а мир видит как сон. В этом сне он является сам собой, он огибает препятствия, отвечает на вопросы, все видит, помнит, и в тоже время спит. Он пребывает в состоянии полной удовлетворенности души, которая на мгновения возвращается в этот мир, как бы иногда просыпаясь, но потом она снова уходит куда-то далеко от того места, где бредут ноги странника. Лишь голод, жажда или сильная усталость возвращают душу обратно в тело. И собственно тогда то на время и прерывается странствие, остановись при этом странник хоть в самом красивом и уединенном месте вселенной.
Но решив телесные проблемы, и поерзав лямками рюкзака на плечах, странник снова засыпает, душа его снова уходит в бесконечные пространства внутреннего мира, а ноги бредут дальше по пыльной земле. Можно догадаться, что странничество - это лишь внешне идущий человек. Странствует не он. Странствует его душа.
Человек может идти в полном походном снаряжении, и при этом все же не быть странником, ибо душу свою он в странствие не отпускает. Или не умеет, или не хочет - по разному, но он не странник, в какие экзотические места вселенной он бы ни проник.

Здесь, ниже, один странник приводит фрагменты своего дневника. Для странствия нужна безмятежность души, а ее-то сегодня, увы, нет. Перечитывая собственные записи, странник надеяться, что кто-то поймет, почувствует идею странничества, и обязательно продолжит ее. Ведь странники образуют мистический орден. И если один странник устает, то его место занимает другой. Самым известным и почитаемым странником был наш гениальный поэт Велимир Хлебников. Но при желании можно назвать и многие другие имена. Странниками были и Рерих, и Прживальский, и Ферсман, и многие другие известные люди, ходившие по Земле во славу России от седой древности до наших дней.
Места, описанные в дневнике, сегодня рядовому человеку недоступны. Но Русь велика. И многие духовные пути еще ждут своих первопроходцев.

Душанбе

Сквозь желтую пелену афганца выходят вверх фиолетовые скалы Гисарского хребта. Совсем на горизонте блестит зеркало Ферганского водохранилища. Оно осталось далеко позади. Масштаб, охватываемый взглядом с самолета, огромен. Внизу, на горных вершинах, поблескивает снег. Горы как будто сошли с картин Рериха. Плавно они переходят в гигантские пологие холмы, и кажутся барханами, покрытыми выгоревшей растительностью. Кажется, что они из песка, но на самом деле - это глина. Висящий в воздухе туман - афганец, тоже глина. Внизу совершенно сухая земля: глина истертая ветром в песок. Она кажется песком, но сколько бы рядом ни было воды - глина ее не пропустит и вода будет сжата абсолютно сухой поверхностью земли.
Это Таджикистан. Горы и глиняная пустыня. И нам не постижим его закон. Тот же афганец, что несет сухую пыль с юга, приносит и теплый воздух в высокогорье. От него тают снега, и горе туристам, которых застал афганец в горах, в верховьях рек. Реки бурно разливаются за считанные часы, и смывают бездарно поставленные биваки, губят не знающих Азии туристов, отрезают пути возвращения на долгие сутки…
Самолет идет на посадку. Внизу серые крыши Душанбе. Город пыльный и серый от афганца. Архитектура, как видно сверху - невзрачная. Наконец, касание! В салоне удерживается холод верхних слоев атмосферы и воздух ночи Оренбурга. Пока еще не догадываюсь, что прохлада здесь ценится очень высоко. Выходим на трап. Вот, она, азиатская жара и солнце. По местному времени полдень.
Спускаемся на бетонную полосу. Недалеко стоят два боевых вертолета. Воздух разрывают автоматные очереди. На крыле и хвосте соседнего самолета трое азиатов с автоматами. Вероятно, они отрабатывают захват самолета. Работники аэропорта спокойны.
Автобус отвез всех в здание аэровокзала, где должны выдать багаж. Осматриваю разношерстную публику. Вот идет аксакал (в переводе - белый человек). На нем белый, выцветший халат ниже колен из прочной домотканой ткани, подпоясан грязно-красным кушаком. Темные штаны заправлены в сапоги с калошами. (Здесь какие-то специальные азиатские калоши.) На седой голове выцветшая тюбетейка. Лицо белое, даже розовое, с большой седой бородой. Движется аксакал очень уверенно.
Вот прошел человек в зеленой чалме, вероятно побывал в Мекке. Обнимаются молодые Азизы - рады взаимной встрече… В туалете жуют насвай, или еще какую-то наркотическую траву.
Наконец, жара становится вполне приемлемой. Покупаю билет на самолет в памирское селение Ляхш с посадкой в Джиргитале. Билеты есть только на послезавтра. Из за афганца полеты были отменены. А мечтал сегодня же сойти с самолета и вновь сесть на самолет. Не удалось. Теперь, где-то в городе надо перекантоваться две ночи. Еду в центр города и к своему удивлению мне удается устроиться в центральной гостинице "Душанбе", что напротив краеведческого музея им. Садредина Айни. Из окон моего номера видны предгорья Гиссарского хребта.
В музее есть в натуральную величину макет камеры бухарской тюрьмы. Так же удивили деревянные памирские башмаки (как женские, так и у мужские) с деревянными шипами для песка и гальки.
Покупаю на рынке дыню, персики и клубнику. Последняя ничем не отличается от нашей. Все отношу в гостинницу. Мой друг - Сергей Каликулин, что жил тут не далеко, рассказывал, что на базаре возможно опуститься на "кошму". И если ты на нее лег, то она твоя, на ней можно ночевать. Смотрел - где есть там "кошма", но ничего похожего или удобного для ночлега не нашел.
Сосед по гостинице, старый азиат из г. Куляба, приехал устраивать своего внука на "Бухгалтерский счет". Есть такой факультет в местном университете. Он показал мне как надо резать дыню и как надо наливать чай для уважаемых людей. Дыня режется в длину. А вот, наливая чай, в пиалу не должны попадать чаинки. Поэтому, если это случилось, то следует чай из пиалы вылить обратно в чайник, выждать, и медленно налить чай вторично. Наливать надо "от сердца". Вот, какие они тут учтивые!
Калекулин, рассказывал, что наблюдал в горах, издали, нечто вроде дуэли. Среди живого кольца мужиков в халатах, двое с завязанными глазами, привязанные к одному столбу, ловили друг друга ножами. Наконец, один удачно взмахнул, и другой загнулся. Каликулин предпочел обойти эту компанию. Тут, наверное, полезно быть учтивым.
Азиатский хрен в гостинице и молится пять раз в день Аллаху, как положено. Для молитвы он расстилает платок, которым подпоясывается. Он точно не умеет читать и писать, по крайней мере по-русски, но знает в какую сторону Мекка. Стариков здесь очень уважают, и они этим пользуются. В магазине старики идут вне очереди. Никто не возражает. Это вроде как правильно. Но когда эти же старики начинают тобой распоряжаться, получается некрасиво. А если садятся за руль автомобиля, то едут как самые высокопартийные начальники - по середине дороги и не соблюдают никаких правил.
На улице жара, и пока не представляю - что делать, если нет крыши над головой. Неужели нужно было брать зонт? Зато в душе - только холодная вода. Какой-то молодой азиат пошел в этот душ и мылся там пол часа. Видно привычный. Я бы там и пяти минут не простоял. Чувствую себя не хорошо. Видно требуется акклиматизация. Вечером, после долгой прогулки по городу, хочется пить. Пью воду из под крана. Но, оказывается, вместе с персиками это приводит к расстройству кишечника, что со мной и происходит. Расцениваю это как хорошее предупреждение.
Утро. Третье августа 1986 года. Прохладно. Солнце встает из за желтого афганца. Люди в Душанбе начинают работу точно в восемь утра. Завтракаю. Перед отлетом в Ляхш есть время посмотреть на город. Иду по красивой улице Садредина Айни к вокзалу. (Ровно через четыре года по этой улице с криками, побоями и улюлюканиями будут гнать "русских" женщин в сторону вокзала. Такому издевательству подвергнутся те женщины, кто носит русскую одежду. С некоторых из них эту одежду будут срывать разошедшиеся боевики. Об этом мне расскажут очевидцы таджикской революции много позднее. Пока же ничто не предвещает надвигающуюся катастрофу.)
В Душанбе много скульптур. В основном это поделки с таджикскими лицами, сделанные явно по политическим соображениям. Понемногу начинаю понимать, что не смотря на пыль афганца, сам по себе город очень зеленый, с каштанами и кедрами. И народ очень внимательный. Можно с любым начинать разговор так, будто его давно знаешь. Он будет отвечать так же. Общаться легко. Если в толпе выделить отдельного человека взглядом, то он и на тебя обязательно посмотрит. В Азии люди очень сильно реагируют на внешность человека. ( В частности, Калекулин говорил, что здесь боятся русских с усами.)
Вообще, пообщавшись какое-то время с людьми из Азии, начал понимать, что в моей психике есть восточные корни. Очень многое в Азии кажется проще и естественнее, чем в России. Вероятно, русский народ, за последние три века заметно утратил азиатскую татарскую прививку, заменив ее на что-то европейское. Теперь же я воспринимаю этих наших азиатов какими-то малыми фрагментами своей культуры. Возникает ощущение, что не русский народ, а лично я что-то забыл, и теперь оно вот так через подсознание напоминает о себе, и как ни странно, радует.
Вылет моего самолета по местному времени в 13.00, а по Московскому в 10.00. Регистрация должна быть за 30 минут до вылета, но здесь все не так. До вылета остается 15 минут. Толпа пассажиров рвет и паникует. Ничего не объявляют, будто и рейса моего нет. Наконец, неожиданно начинается регистрация и контроль. Но толпа вместо успокоения начинает рваться еще сильнее. Трещит регистрационный прилавок. Наконец, народ и меня ведут к кукурузнику АН-2.
В брюхе этого азиатского лайнера изрядно пахнет ДДТ. Вероятно, лайнер развозил отраву по полям с хлопком. Пока самолет стоит, внутри жара такая, что снаружи - райская прохлада. Мы внутри. Рейс задерживается потому, что пилоты не могут снять замок с колеса. Они, наверное, потеряли ключ, и что-то мудрят у шасси. Сижу неподвижно. Дышу ядовитым воздухом едва-едва. Сам по себе начинает появляться и стекать крупными каплями пот.
Наконец, очень неуверенно заработал мотор. Подымаемся в воздух. Снова внизу предгорья. Желтые пески, холмы с тысячами козьих троп, горочки. Летим вдоль реки Муксу. Внизу иногда появляются скопища светлых крыш в окружении тополей, но в основном местность пустынная. Наконец, вижу вдали первую гору со снежником. Летим над Памиром! Самолет безжалостно кидает в ямы. Начинает подташнивать. Слежу за дыханием, чтобы не вырвало. Садимся. Джиргиталь - равнина среди невысоких гор. Стоим - блаженство. Жаль, что так мало. Но и осталось всего десять минут полета.
Снова взлетаем. Пилот задрал самолет как коня в прыжок через гору. А перепрыгнем ли? Вот, секунду назад, скалы были угрожающе близко у крыла самолета. На бреющем полете прошли. А через секунду внизу разверзлась темная пропасть. В восходящих снизу потоках самолет бросает как лодку в море. Подбирается рвота, бьет холодный пот, знобит, бегают муравьи по рукам и ногам - как будто отлежал их. Началась рвота. Самолет сел в Ляхше. Сквозь дымку оседающего афганца видны ледяные вершины хребта Петра Первого.
Высадился. Перевел дух, и тут же встретился с группой из Свердловска. Четверо ребят и девица. Устали ждать двух других. Их ждали, а прилетел я. Они уже было хотели грузиться в кузов разваленного грузовика, ехать в деревню Кандоу, но шофер заломил цену 80 р., и в результате остался ни с чем.
Дел к вечеру. Мне предложили пройти с группой отрезок маршрута (5- ая категория сложности). Согласился. Мы перешли на окраину Ляхша. Там местный житель (русский) делал себе дом. Он отвел арык, и смешивал с водой землю, на которой стоял. Землю колол киркой и пускал к ней воду. Получалась влажная, пластичная глина. Из нее делаются кубы. В свою очередь, из этих кубов безо всякого фундамента делают дом, какой захотят. Архитектурных представлений у местных жителей нет. Лепят утилитарно. Стены в Азии достаются совершенно бесплатно. Строитель рассказал нам, как зимой, вон на том склоне, он убегал от стаи волков, и только тем спасся, что сделал выстрел вверх красной ракетой. Тут же договорились о том, что нас перевезут на грузовике в соседнее ущелье, за этот самый склон.
Машина пошла на перевал, в стан кочевников, на север от Ляхша. В кузове, ближе к кабине сидели смирные и совершенно не интересующиеся нами местные женщины и дети. Мы с рюкзаками расположились у заднего борта. Между нами цепь, которая соединяет левый и правый борта кузова, чтобы они не распались. Хилый мотор слабо и медленно подымает вверх перегруженный грузовик. Едем по узкой, осыпающейся под колесами дороге вверх на гору. Кое-где кузов задевает за камни вертикальной стены. Внизу пропасть. Если машина туда сорвется, то спастись можно, если выпрыгнуть в первую секунду. Далее уже ничего сделать будет нельзя.
В одном месте выпрыгивать пришлось, но из нас шестерых это смог сделать только руководитель группы. Подъем после поворота был столь крут, что мотор не потянул. Шофер никак не мог переключить скорости, и грузовик начал скатываться вниз со все большим ускорением. Катимся назад, а вокруг сумерки. Памирский закат. Видны Алайский, Заалайский и хребет Перта Первого. Сразу три района Памира. А в кузове всю дорогу сидишь плотнее, и думаешь: как бы не выпасть. И тут, среди красот, нам бы случился преждевременный конец, если бы шофер еще секунду промедлил. Глядя через задний борт - уже не было видно дороги, а лишь голубоватая дымка бездны. И, вдруг, сработали тормоза. Туристы успели выдохнуть, а местные женщины, даже и лиц не повернули, и эмоций не выразили. Так и хлабыстнулись бы вниз безо всяких там переживаний.
Наконец, грузовик перевалил через хребет, и во мраке, при свете фар, въехал в становище. В темноте угадывались юрты. Слышалось, что в темноте к нам идут люди. Они проходят сквозь множество стоящих тут же коз лошадей и коров. На фоне неба едва просматривались их силуэты. Все становище погружено в неповторимый запах пота и навоза, который нельзя ни с чем спутать и ошибиться. Если бы меня привезли сюда с завязанными глазами, то по запаху было бы совершенно ясно - где нахожусь.
Группу туристов встречают всегда весело, а отдельного путника с подозрением. Кочевники принесли нам молоко, айран, (памирский кефир), хлеб. Мы все съели, выпили, и машина проехала еще километров пять, после чего встала у какой-то юрты. Нас высадили и не теряя времени поставили палатки при свете моего фонарика.
Пришел хозяин. Пригласил нас к себе в юрту, снял с палатки мой фонарь для освещения дороги, и пошел первым. Фонарик был подвесной, как раз для помещения, судя по всему, он очень понравился кочевнику, (их страсть к фонарикам мне потом подтвердили бывалые люди). Его повесили внутри юрты на веревку, и там его пришлось оставить на память гостеприимному хозяину.
В юрте было тепло. Пол земляной, крыша и стены войлочные и в шкурах.Под вешалкой, слева от двери, стоял совсем маленький теленок, он прятал голову в одежду. Справа была соломенная ширма, за ней склад и нечто вроде погреба. Там все время очень тихо орудовала какая-то старуха. Женщины к встрече гостей здесь не допускаются. Исключением была наша Марина, она была в роли гостя. Юрта просторная даже для нас - шестерых гостей, и, видимо, четырех домочадцев. Впрочем, может быть, готовившиеся к ночлегу в юрте люди вышли из нее по случаю гостей. Посередине юрты стоит печка такой конструкции, чтоб не искрила труба. Нас посадили на почетные места, напротив входа на шкуры. Двое мужчин (хозяева) сели напротив нас, спиной к выходу. Полумрак разрывался тремя фитилями керосиновых ламп, повешенных на натянутых выше голов проволочках, и моим фонариком с очень удобным крючком. За час трапезы заметил, что лампочка стала гореть немного слабее.
Такая юрта ставится несколькими людьми за несколько часов. Перевозится на машине. С хозяевами говорили про овец, про зиму, про горы. В центре трапезного пространства ( не могу сказать стола) располагалось большое блюдо с лепешками. Стояли пиалы, чаши (большая из них называлась коса) с айраном, молоком. Пили и чай с незатейливыми сладостями. За всем этим должен был идти плов, а после баранина. Поэтому лепешек с чаем следует есть столько, чтобы все еще оставаться голодным. Но мы хотим спать. А вымогать не красиво. Потому так и остались без плова.
Много позднее мне говорили, что если туристы в селении или кочевье появляются раз в год, то ради них могут и барана зарезать. Но далее, ни плова, ни приличного мяса в Азии я нигде не пробовал и не искал. Видел шашлыки, но они были не готовы, или по крайнем мере о них так говорилось недружелюбным ресторанным людом. Эти пузаны-чайханщики смотрят на странников как на нищих. Пусть взыщет с них за это Аллах…
Вышли из юрты. Не видно ничего кроме звезд, и до своей тесной палатки добрался с трудом. На утро написал этюд юрты, и собственно с этого и начался поход группы, в которую я совершенно случайно вошел.
Идем по холмам, покрытым скудной растительностью. Говорят, что под камнями могут быть скорпионы. Внизу снова юрты и овцы, в целом это все есть колхоз из десяти отар овец. В отаре 200 - 300 голов. И какие из них личные, а какие колхозные - не знает никто. Пасмурно. Моросит мелкий дождь, никакого гигантского памирского масштаба, как вчера, совсем не чувствуется. Все, кроме кустов с колючей травой сильно напоминает Нижнюю Сванетию. Спускаемся вниз с холмов, у Марины рвется лямка рюкзака - вот чайница! Она окончила физфак Свердловского университета, и до ненормальности любит горы. В этом сезоне уже второй раз в горах,сперва ходила с альпинистами. Даю ей веревку связать лямки. Она, как и трое других ребят группы, относится к моему дикому туризму с пренебрежением. Они, де, спортсмены, а дикие туристы - это какая-то рвань, которая горы засоряет и докучает спасателям. Вероятно, что-то свое думает руководитель группы. Умный, опытный мужик, как раз работавший и спасателем. Может потому он только потому и взял меня в группу, из чисто спасательских чувств, чтобы я не болтался в горах без присмотра? Нет, чем-то еще я ему приглянулся.
Тропа поворачивает вправо. Проходим еще через одну отару овец. Перед глазами открывается торец Заалайского хребта, видим снежные горы. Делаем привал. На привале производится перераспределение веса. Мне выдают тащить мешек в 6 килограмов. Его мне предстоит тащить. Но рюгзак забит вещами под завязку. Вынимаю палатку и вешаю ее на грудь, чем очень удивляю организованных туристов. Они считают, что с весом спереди и сзади нельзя лезть вверх, трудно дышать, и так далее. В действительности, это более удобно, чем если вес расположен только сзади, и подыматься совершенно не мешает.
Нам преграждает путь мутная река с потоками глины и мягким топким дном. Перейти ее можно только в верховьях, где вода уходит под льды и разбита на рукова. Медленно, со многими остановками, подымаемся вверх по реке. За день прошли очень мало. К вечеру вышли к селению с тремя юртами. Дети угощают нас айраном и лепешками. Едим и пьем от души. Старшие мальчики, завидя нас, еще ранее сели на лошадей и ослов. Это не случайно. Это как бы поза достойного мужчины, готового и себя показать и селение защитить. Они оказываются в толпе женщин и девушек. Все лопочут на тарабарском языке. Русского никто из их не знает. Из верхней юрты выходить девушка с кувшином и видя нас, закрывает лицо краями черного платка. Показываю жестом, что закрываться не надо. Объясняю толпе, что понял их: там нет прохода, но мы можем пройти везде, и даже горный шайтан нам не страшен.
Белая собака, что охраняет стадо от волков, жрет павшую овцу - дерет зубами кровавое мясо. Ниже лежит обглоданный скелет лошади. Средневековье.
Наконец, перед нами раскрывается панорама гор: вздыбившееся скалистое ребро уходит в мутное небо. Когда выглядывает солнце, снег вспыхивает ослепительно. Делюсь мнением с руководителем: если сегодня не дойдем вон до того холма, то значит завтра нам через это ребро не перевалить. Так и оказалось. Не переходя реки остановились на крутом берегу. Вниз уходит вертикальный глиняный обрыв. Ночь была холодная с дождем под утро. В этой Азии каждый день дождь. Когда встали и начали готовить, то прибежал барбос, что вчера мясо рвал, и стал добродушно тереться о зажигающих примусы людей - вымогать поесть. Он, должно быть, за ночь продрог и ел все, что давали.
Меня разбудили, когда снился Ростов Великий среди гор, и надвратная церковь в нем не какая есть, а шатровая. На нежной охристой побелке изумительной чистоты голубые и зеленые эмалевые клейма. Пропорции, и декор столь гармоничны и все строение сделано так совершенно, что захватывает дух и немеет язык. Все это на фоне вечных снегов. Шатер кончается тонкой шеей с позолотой и очень гармоничной с шатром маковкой - куполом. Сзади и по сторонам от этого входа чувствуются сосны.
Мы снова идем, выходим на морену и перепрыгиваем через ручейки, а во мне вот такое впечатление. Хорошо, радостно. Справа, слева кусты радиолы розовой - трава семейства женьшеневых. Руководитель не разрешает бросать ни единой бумажки и рвать траву. Куда ж денется наши консервные банки? На ходу извлекаю корень радиолы. Перекидываю его через ручей, прыгаю сам, и только потом кладу его в рюкзак. Идешь с группой - так и на секунду задержаться нельзя. Наконец, восходим на холм, что был виден издали, и вплотную подходим к перевалу. Это лишь слова - перевал. В действительности, здесь, возможно, не ступала нога человека. Не понятно: похоже ли это гигантское ребро сверху на перевал вообще?
Ребята решили поднять вес по частям. Наполнив рюкзаки наполовину, двинулись вверх по снежнику и осыпи. По моему мнению, им нужно было подыматься по ребру, и на следующий день так и было сделано. Ребята ушли с грузом. Марина и я остались в лагере. За два свободных часа сложил большой тур - пирамиду на месте стоянки, и за третий час написал этюд. Марина за это же время сделала торт из печенья и сгущенки. Шел дождь, переходящий в град, выглядывало солнце. На четвертом часу ребята кубарем скатились со снежника. Мы снизу видели их фигуры - движущиеся точки на фоне гигантских скал, создающих рельеф ребра. Груз поднят ими на треть высоты. Завтра восхождение...
В 7.00 мы вышли на основание ребра. Подьем идет меандрами. Пока легко. Иду вторым. Гора Хаджитау, с которой стекает в долину пройденная нами река Глазма, осталась справа за холмами. Сегодня дежурному было лень готовить одному, и он решил меня растолкать. Мол, пусть этот чайник почувствует, что значит дежурить в походе. Встал. Время 5.40, темно, сквозь равные облака видны звезды. Холодный ветер задувает примуса. Кажется от холода не мог уснуть всю ночь. Спящим человек никогда не замерзнет - всегда сначала проснется. Но перед тем, как замерзнуть, его клонит в сон.
Восходим. Облака, которые теперь под нами, наконец расступаются, и теперь как с самолета виден весь наш вчерашний путь и место стоянки. Начинаются осыпные скалы. Куски расслоившейся породы легко вылетают из под моих рук и ног на идущих ниже людей. Мне не делают замечаний. Удивляюсь, стараюсь идти аккуратнее. Растет крутизна. Все острее чувствуется, что опоры не прочны. В таких случаях надо класть руку на камень строго сверху вниз. И помнить, что только в этом направлении и есть надежная точка опоры.
Нарастает ветер. Вот он уже несет снег параллельно горизонту, (которого опять не видно - кругом белая пелена). Хорошо, что нет порывов ветра.
Перед поездкой в Азию я не тренировался, так как не собирался делать восхождений. Одежда у меня самая тонкая - для азиатской жары, а здесь такой колотун, что спасает только непрерывное движение и прижимающийся к спине рюкзак, а спереди палатка. К сожалению, часто останавливаемся для отдыха. Это не принцип дикого туризма. Мне этот отдых совершенно не нужен и даже вреден. Выбивает из ритма. Дикие туристы идут по принципу "работающего сердца". Говорят, этот принцип произошел из Кардильер, от индейцев. Суть в том, что производится медленное очень плавное движение вверх без остановок, до полной усталости и серьезного привала. Зачем-то на наших кратких привалах народ еще и ест. Завхоз раздает орехи. Зачем нагружать желудок при такой титанической работе?…
Мы прошли три каменных горба. Теперь снег забивает глаза и уши. Неожиданно облака расходятся и виден последний большой взлет. К нему надо подойти через снежник. За взлетом еще немного наверх, и перевальная вершина. Делается большая стоянка. Трое ребят опорожняют рюкзаки и идут вниз за грузом, что был поднят вчера вечером. Я отказываюсь идти за грузом. Мотивирую тем, что вы, де, вышли на пятую категорию сложности, а без шерпов не справляетесь. Ребята уходят. Руководитель берет Марину (у нее в рюкзаке только веревки, а у руководителя 40 килограмм), и идет с ней вверх по снежнику в связке. Я остаюсь в лагере, залезаю под полиэтилен и засыпаю, так как ночью почти не спал. Дурнота. Тутэк берет свое. (Тутек - на языке неизвестной мне страны горная болезнь и неприятные ощущения, связанные с высотой).
Наконец, снизу поднялись ребята с рюкзаками. Сверху вернулся руководитель и Марина с пустыми рюкзаками. Марина была в очень хорошем, нежном настроении. Вчера чуть не взорвала скороварку и в палатку налилось ведро дождевой воды - не досмотрела за хозяйством, когда ребята носили вверх заброску. А сегодня она делала белую работу: навешивала веревки, и, вероятно, руководитель пропустил ее на перевальную вершину первую. Первый человек от сотворения Мира на вершине ранее не известного перевала!
Полиэтилен, под которым я спал, был засыпан снегом. Снег превратился в воду, ее все время надо было стряхивать. Теперь под этим полиэтиленом разожгли примус, и снова сделали похлебку. Сколько можно есть?! После еды народ загремел железом. Доставали кошки, страховки, карабины, клинья, ледовые болты, кольца и прочий не нужный хлам. Я недоумевал - зачем все это? Снежник, который перед нами не представляет сложности, а мы собираемся идти в связках. Более того, выше навешанны веревки, но там и без них можно подняться. Получается "кошкомания". Игра с техникой, где в ней нет никакой необходимости. Говорю руководителю, что снег безопасен: крутизна склона мала, а толщина снега незначительна и он везде однороден. Очевидно, что он лежит на сыпухе, без какого либо льда и трещин.
На это мне разъясняют, что де все равно опасно. Руководитель пристегивает меня сзади себя и мы идем через снег в связке. Снег, конечно, остается на своем месте, зато выходит солнце, и снег играет нестерпимо ярко. Такого вблизи еще не видел, новое впечатляет. Ноги проваливаются глубоко в снег. Чуть ли не по пояс. Замечаю, что проваливаюсь чаще руководителя, вероятно я тяжелее. От такого провала крутые ступеньки делаются еще круче. Погода налаживается, все облака внизу. Проходим снег, опять сыпуха. Теперь сзади никого, и качу камни ногами обильно. Все самое неустойчивое здесь на тропе следует разрушать. Доходим до первого "жимара", (крутой взлет со спущенной веревкой для подъема, жимаром называется устройство, двигающееся по веревке только вверх, оно позволяет подыматься вверх на ногах с нагрузкой на веревку). Сам жимар со страховкой на меня нацепила Марина.
Большая высота, (около 4000 м.) приводит к сильной отдышке даже после нескольких шагов вверх. Кажется, вот можно побежать по скале, но с удивлением обнаруживаешь, что какая-то сила этого не позволяет. Что-то держит на месте. В голове легкая дурь перемешивается с предупреждениями внутреннего голоса. Он говорит мне: "Ты сейчас вдвое слабее, координация нарушена, сознание затуманено. Будь внимателен. На сыпухе падать, увлекая за собой гору камней - совсем не эстетично. Дважды проверяй себя."
Руководитель показал как пользоваться жимаром, и полез вверх по веревке. Держу этот жимар первый раз в жизни. Состояние бредовое и очень сонливое. Жимару не доверяю - надо висеть почти горизонтально к земле, (к той земле которая отсюда в десяти километрах, а ближе ровной нет). Подымаюсь на жимаре и чувствую, что меня дурят. На эту стену лезть совершенно не обязательно. Рядом наверняка есть обходной путь. Я уже замечал за руководителем, что он выбирает далеко не самый оптимальный маршрут. Прохожу 30 метров жимара. Вверху открывается бесконечная сыпуха. Отдыхаю. Неожиданно приходят силы и сознание проясняется. Пульс в покое 140. В движении, думаю, под 200. Высота. Каждый шаг дается с отдышкой. Хорошо, что нет ветра.
Снова круто, теперь 15 метров жимара. Снежник и вершина перевала. Его высота за 4000 м, судя по окружающим вершинам. Вокруг совершенно девственные камни. Их не трогал ни один человек от сотворения Мира. И куда ни ступи - везде ты первый на этом месте человек. Дивно. Какое-то космическое чувство. Чуть выше, вот, рукой подать и пешком дойти - вершина. Ослепительно блистает снежная гряда. На юго-востоке тает в дымке хребет Петра Первого. Пульс в полном покое 120. За перевальным гребнем очень ровное снежное плато. Вот здесь чувствую, что снег наверняка замел очень глубокие трещины. Придется идти в связке. (В диком туризме ходят безо всяких веревок, и в таких случаях приходится тыкать в снег лыжной палкой, что сильно замедляет движение). Из всех живущих и живших на Земле миллиардов людей, я взошел на это плато третьим.
Двумя группами: по три и четыре человека двинулись вниз по плато, вдоль гребня. Иду предпоследним. Парень сзади нагружен и все время отстает. В любой момент можно провалиться. Свою палку (привез из своего подмосковного Троицка деревянную сосновую палку, и все время с ней), несу горизонтально. Все частенько проваливаются, но в основном в воду, что бежит ниже, между снегом и льдом. Трещины действительно есть. Они местами открыты, но ширина их не велика. На Кавказе трещина заметна по характеру снега. Но на Памире снег более сухой, и здесь я распознаю их с трудом. Опыт видеть трещину под снегом - это опять же опыт дикого туриста. Ребята, что идут рядом на веревке, такого опыта не имеют.
Спускаемся ниже. Здесь снег уже более плотный, и скрытые трещины видны хорошо по снежному рисунку. Однако, инструкция требует идти в связках. Спустились вниз метров на триста. Вечереет. Ночевка предстоит на снегу. Чужим ледорубом (хоть этот символический инструмент один раз понадобился) делаю в фирне углубление для палатки сантиметров на 10 - 15. Это только для того, чтобы меня не продувало ночью. Палатка мокрая еще от вчерашнего дождя, и она быстро леденеет. Небо совершенно чистое. Это значит, что будет жуткий холод.
Трапезничаю в палатке туристов. Случайный конгломерат сухих супов дал вкус грибного супа. Очень приятно. Впрочем, может быть, высокогорье изменило мои вкусовые ощущения. Грибы чувствую только я… Вечер. На горизонте видны высочайшие горы Памира. Сияет в лучах заходящего солнца пик Москвы. Левее - пик Коммунизма. Вдаль видимость километров на 100. Фотографирую. Доползаю до палатки. Глубокий сон.
Ночью вылез из палатки. Ветра нет. Разум спит, а глаза глядят. Все же появилась мысль: почему зимой на небе летние звезды? Да и очень они яркие. Таких не помню, когда и видал. Передо мной какая-то темная громада. Пытаюсь вспомнить - где это я нахожусь? Наконец, с натугой понял, что я в Азии, на памирском леднике, с запада и востока он зажат абсолютно черными скалами, и сейчас август месяц. Вышел на снежный гребень. Оледеневший снег скользит и светится мягким синим светом. Вероятно, снег - люминофор. Здесь ближе к небу и больше гамма- лучей. Внизу такого свечения у снега нет. На млечный путь легли маленькие темные комочки облаков, у палатки примерзла к снегу кружка…
Заметил сам за собой, что с опаской двигаюсь по леднику. Хождение в страховке, оказывается, лишает самостоятельности и прививает боязнь к хождению без веревок. По этому поводу, руководитель как-то признался, что даже на самый простой перевал он без железа не пойдет.
Утром оледеневшая палатка не лезла в мешок. Ботинки, совершенно мокрые вчера, (ночью гулял в сандалях), с утра не гнулись. Одел их на ноги оледеневшими… Снова идем в связке, и снова вниз, но не долго. Наш ледник, зажатый между вертикальными стенами, неожиданно обрывается, уходит вниз метров на 100 гладким зеленым языком, из под которого с ревом несется вниз белая пена. Здесь рождается река, которая судя по карте называется Ширба. Она впадает в Муксу, противоположную сторону ущелья которой мы видим. Остановились с левой стороны ледника, где скалы образуют террасу, вниз с которой, ведут отвесные скалы и морена с мокрым скользким льдом под камнями. Кажется, по этой морене можно сойти вниз безо всякой техники, но руководитель готовит народ к спуску по льду. Снова гремит железо. Я предлагаю ему поспорить, что спущусь без всякого металлолома и быстрее. Руководитель категорически против, он, де, видел отвесные лбы, и даже спуститься мне и посмотреть мне не позволяет.
У меня две альтернативы. 1. Ждать, когда освоят лед, и спуститься по льду. Это достаточно интересно и абсолютно безопасно. 2. Взять рюкзак и спуститься где удобно - слева. Если удастся спуститься, то руководитель будет посрамлен, и как он далее поведет группу, если на его глазах демонстрируется цена "кошкомании"? С другой стороны, а вдруг, действительно там нет спуска? Чужое категоричное мнение вселяет недоверие в себя. И там, где мог бы пройти, уже после этого не пройдешь. Взвесив варианты, решил, что следует спуститься без рюкзака и глянуть - есть ли спуск в самом деле? А потом спуститься справа по леднику.
Из нашей группы двое вешают веревки, трое валяют дурака на морене, а я оставил свой рюкзак и с одной деревянной палкой стал спускаться вниз. Действительно, везде лбы, но подойдя вплотную к скале, обнаружил осыпной карман. Спуск по нему возможен, но теперь ясно видно, что готовящийся спуск по льду выведет нас на правый берег вытекающей из под ледника реки, а тут я спущусь на левый. Над потоком воды, во льду можно было бы вырубить два десятка ступеней и перейти на другую сторону потока. Но топора у меня нет, и этот действительно смертельный номер исключается.
Вернулся на морену удовлетворенный. Тут оказалось, что веревки готовы и пора спускаться. Мне предлагают ледоруб, кошки, беседку. Удивляюсь зачем людям нужна вся эта мишура. Мне она явно будет мешать. Отказываюсь и вооружаюсь лишь кольцом и карабином, (который впрочем тоже не обязателен) . Веревка руками протягивается через систему кольцо - карабин.
Спускаюсь четвертым. Вниз по крутому льду 40 метров. Моя жизнь целиком в веревке, завязанной за камень. Там наверху я его проверял. Камень держится на льду, но надрезает веревку, что плохо. Веревка, по которой спускаюсь вся в узлах и порезах. Дрянь веревка, и протаскивать ее трудно, первый раз в жизни это делаю. Ниже вторая веревка. Она короче - 30 метров, но ледник здесь еще круче. Веревка гладкая, хорошая. Перелезаю на нее. Теперь моя жизнь в двух ледовых крючьях. Безветрие, солнце светит. Ты знай - протягивай через систему веревку, да много не думай. Пропасть она там внизу или не пропасть - это уже не имеет значения. Поражаюсь сам себе: до чего спокоен.
Наконец, совсем круто. Ноги начинают уходить вниз. Чувствую опасное скольжение. Стараюсь на каждом шаге располагать себя строго перпендикулярно льду и не делать резких движений корпусом. Кошек-то нет. Последняя веревка. Она всего 20 метров, но идет наискосок. Лед гладок и крут, и вдобавок простреливается камнями сверху. Каждую минуту с освещенной солнцем скалы летит каменное ядро. Скорость его столь велика, что траекторию чуть видно. На эти камни просто не обращаешь внимание. Угнуться в этих условиях невозможно. И ситуация типична, при восхождениях и спусках в полдень так всегда и бывает.
Поскальзываюсь и падаю. К счастью внизу веревка закреплена так же хорошо, как и вверху. Вешу на веревке как гиря на струне. Моя палка падает вниз. Выжидаю секунду: смотрю куда она упадет. Засекаю место. Она упала на берег у границы пенящегося потока, и закатилась под лед. Значит, и я мог бы там оказаться. Ну, хорошо, что не в реку. А то через 3 минуты я был бы уже за пять километров в реке Муксу, что ниже этого места на километр. Снова опираюсь на лед и вскоре выхожу на камни. Жарко. Тошнит. Кружит голову, ломит затылок, лень двигаться. Это обычное мое состояние при спуске в теплую долину. А когда на струне висел - то ничего этого не чувствовал.
Двое ребят, вбивая кошки в лед, с нижней страховкой подымаются на ледник снимать веревки. Во смельчаки! Как умело делают дело, но зачем? Здесь, на правом берегу они собираются ждать еще двоих запоздавших ребят, а потом им снова на левый берег, и куда-то в крутую гору. Могли бы по тем же веревкам и подняться через пару дней. Или их камнями перешибет? Возможно. Впрочем, это не мое дело.
Идем низ по морене, по камням. Через пол часа выходим на козью тропу. Ноги в мозолях. Здесь в жаре это чувствуется хорошо. Ноги заплетаются, голова плохо мыслит, слепней тучи. Первый слепень пристал ко мне еще на леднике. Река осталась далеко внизу. Нечего пить. Делаем теперь уже желанный для меня привал у большого камня. Жую сырым корень радиолы розовой, и через короткое время голова светлеет. Надо было еще до спуска с ледника это сделать. С ясной головой замечаю, что члены группы на глазах "скисают". Сюда они бежали сломя голову. Так всегда организованные туристы быстро бегут от туда, где им было хорошо. Сейчас все едва подымаются.
Идем дальше. От жевания корня радиолы у меня в горле пересохло совсем. Но вскоре обнаружился родничок. За ним тропа разрывалась гигантской промоиной: ширина 100 метров, глубина не менее 50 метров. От ее вида у руководителя случился явный тутек. Он решил вырубить ступени в коньене на пути в 500 метров, чтобы перейти на другую сторону отвесной глиняной скалы. Члены группы восприняли это очень серьезно. Я сказал, что все это мне не нравится, и пошел наверх в обход. Здесь наши дороги разошлись. Группа пошла вниз, а я не стал терять высоты. Вверху перешел коньен - промоину, и пошел по козьей тропе к перевалу по которому должен уйти из этой долины. На глиняных осыпях делал палкой ступени. Замечал, что кто-то этим летом пршел мне на встречу. Видел места, где люди срывались с безопасной осыпи, и не разу не сорвался сам. Остался собой доволен. Вечерело. Поднялся на небольшую возвышенность. Поставил палатку в том месте, где тропа в сторону перевала становилась хорошо видной. Ложиться спать, не зная дальнейшего пути очень плохо. Во сне слабеет воля. Человек, не знающий дальнейшего пути, острее чувствует себя в плену гор, и хуже спит. Где-то внизу должен был быть лагерь группы.
Укрылся в палатке от неожиданно обрушившегося града. Ужинаю. Зажигаю плитку на сухом горючем прямо в палатке на этюднике - остается след от горячей плитки (будет на память). Воды у меня после ужина не остается. Тут Памир: та же пустыня, сушь и на земле, и в воздухе. А град - это экзотика, не меняющая природы места. Пить тут хочется всегда.
Град прошел. Всматриваюсь в сухие стебли травы, в нагромождения камней, уходящие вниз. Почему-то пытаюсь все запомнить. На восток от меня разворачивается гигантская панорама заснеженных семитысячников. Вниз от моих камней - бездна, наполненная голубыми парами от Муксу. Теперь я ко всему этому чуть ближе, чем когда стояли на леднике. Собираю в пустой рюкзак вещи, что выдали мне туристы для транспортировки. Это примерно семь килограмм груза. Шерп из меня не вышел. Беру еще котелок и флягу, иду вниз на берег реки искать группу.
Ниже меня стояла оставленная юрта и старый кош, (сарай наподобие коровника). В коше плотно висели старые овечьи и отдельно волчьи шкуры. Пол земляной. Потолок низкий с толстыми опорами и матицами из самшита - распространенного здесь ниже дерева. Пол земляной, стены сложены из камней и кривых бревен. Возникло впечатление, что этот кош ритуальный, но никаких следов культа горных таджиков, кроме жертвенных шкур, не обнаружил.
Здесь же встретился с парнем из группы, который отвел меня по довольно узкой тропинке в лагерь. Этот лагерь у коша, так же застал град. Все сидели под полиэтиленом, и лишь только что вылезли, готовили ужин. Встретили меня очень сентиментально. Особенно, когда узнали, что сейчас ухожу навсегда. По этому поводу я записал, что руководитель группы: Устиновский Николай Николаевич 620092 г. Свердловск, ул.Р. Юровской, д.20, кв. 109, (этаж 14). Он профессиональный спасатель и, вероятно, мастер этого спорта, он нарисовал мне перевал Кандоу, через который мне надо будет перейти. Через него везде идет козья тропа. Перед уходом из лагеря руководитель дал мне письмо для жены, которое через неделю я опустил в Душанбе в почтовый ящик. Другой, высокомерный член группы, который всячески старался показать мою глупость и невежество в горных вопросах, и тем более злился, чем более это не подтверждалось, потребовал разыскать через местных жителей двух членов группы, с которыми должна была произойти встреча здесь, на берегу Шибры. Он дал мне записку для этих ребят, которая интересна: "В Алтын- Мазаре, у слияния Соужая и Пеолинд-Кика, будем 10 - 11 августа обязательно. Ехать туда через Ош, Дарут-курган, пешком через перевал Терс-Агар. Коростелев Валерий, Кролмогоров Владимир, Зернов Вячеслав. После этого, я пожелал Марине удачно выйти замуж, оставил принесенные вещи, и покинул лагерь. На обратной дороге черпанул из мутного резервуара воды во флягу и котелок. Буду пить азиатскую глину. Дело в том, что ручейки здесь хилые. Туристы делают на них запруды для набора воды. Но теперь глиняные края запруды побил град, и замутил всю воду. . (Через сутки Колмогоров и Зернов встретились с одним из двух отставших. Второй не приехал. Мы все встретились на перевале Кандоу. Я поил их водой, а сам грел в палатке на сухом спирту кашу. Счастливого пути.)
Ночью начался дождь. Он шел всю ночь, и на следующий день, в 11 часов 03 минуты, 7 августа 1989 года, я продолжал сидеть в палатке, и с раздражением отмечал, что дождю нет конца, а все небо в облаках. Мне осталось сделать вывод, что Памир - это сплошная непогода. В книгах пишут обратное, что погода на Памире делается пустыней, и лето стоит сухое и знойное. Вероятно, эти писатели никогда на Памире не были. Местные жители говорят, что тут шесть дней дождь, а десять - солнце, и так периодически. Кавказ поменьше, и там два дня солнце, а один день дождь.
Сижу в палатке и читаю Хеменгуэя "Старик и море" - купил в Душанбе. В кружке разогрел сухой суп и съел. На несколько минут дождь перестал! Вылез для разминки. В 17.30 дождь прекратился, но тучи висят, холодно, все может начаться снова. Собираюсь и иду на перевал до самой перевальной точки. Вниз открывается вид на запад, на деревню Кандоу и Белькандоу. По пустыне, которая простирается до красной горы на горизонте мне идти два дня. Из разорвавшихся облаков опять выходят каменные исполины - семитысячники. Снимаю. Забиваюсь в "карман" - уютное углубление в скалах, только из него можно сделать этюд. Иначе задубеещь от холода. Небо голубеет и чистота его на фоне гор потрясает.
Понимание чистоты цвета всем подряд не дано. Это высшее чувство и радость. Здесь чистота тонов такая, что только по фотографиям ее никогда не пережить, не понять в той мере, в какой она наконец дана Природой. Наверное, это подарок Памира за все погодные безобразия. Делаю этюд. Этюд выходит очень слабый, вся надежда на слайды. Красота не должна быть преходящей.
После землетрясения, здесь, на перевале, закрылись все родники. Ночь холодная, утро невзрачное. Внизу, в ущелье Муксу, гудят вертолеты - летят в Джиргиталь. Спускаюсь с перевала. Мтановится жарко, сухо. Из под ноги убегает большой черный паук. Каракурт? Опасаюсь змей. Все же тут я впервые. Трясу палкой кустарники, когда иначе чем через кусты не пройдешь. Изредка на тропе заметен навоз. В начале лета гоняли скот. Наконец, тропа выводит в долину. Опять дурнота, жара. Очень хочется пить, нет воды. Знаю, что иду в деревню, поэтому чувствую себя спокойно. Здесь должны бежать ручьи с гор. Что же они пьют? От жажды высыхает в горле. На небе скапливается густая липкая слюна, которая крайне неприятна. Первые два часа такого состояния, эту слюну лучше сплевывать. Тогда меньше мучает жажда. А когда, наконец, появляется вода, то ее надо тщательно смыть со всей полости рта. Тогда жажда утолится не на долго. Если остался последний глоток воды, то им нужно смыть эту гадкую слюну, и выплюнуть.
Дохожу до длинной промоины. В ней бежит ручей. Подымаю голову вверх и вижу как он бежит белой пеной с неба по горному склону, потом теряется в траве и кустах, и выбегает сюда, к моим ногам. Зачерпнул воды кружкой, и в ней обнаружилось какое-то черное земноводное существо вроде тритона. Вылил воду и зачерпнул второй раз. Опять поймалось такое же земноводное, но поменьше. Вылил воду и зачерпнул в третий раз. Рассмотрел воду. Вроде, никого. Попробовал пить и плюнул. Ужасная гадость и тухлятина. Вроде и от горы вода отошла не далеко, а уже такая гниль. А ведь с виду и не скажешь.
Раздосадованный, пошел дальше по гладкой сухой глине, вороша ногами редкую сухую траву и подымая из нее полчища кузнечиков.
Прохожу деревню Кандоу. Деревня вымершая. Дома разрушены землетрясением. Очень романтичное место. По азиатским представлениям в таких местах селятся гули (вредные духи женского рода). Не знаю как здесь уживаются гули, но было почему-то и привлекательно, и не уютно. Как крепость стоит квадратная глиняная стена - ферма. Рядом открытый загон для скота и дом пастуха. Из стен попарно торчат бараньи и козлиные рога. Дверь не заперта. Внутри: циновка, керосиновая лампа, спички, чай, нелепая утварь. С потолка свешивается крюк, на нем висит ведро, разбросаны тряпки. Стены - глина с соломой как внутри, так и снаружи. Во дворе лежит большой плуг, далее трактор без колес и мотора. Безлюдье, запустенье.
Иду далее. Путь преграждает вторая промоина. По ней вниз сходят много троп, кончающихся обрывом. Видимо, промоина быстро расширяется. Внизу ручей. На другой стороне промоины, в двухстах метрах от меня, глиняная мечеть. Вход: ворота как башня, за ней купол. Из стен так же торчат рога. Огорожена мечеть забором. Спускаясь вниз в промоину и подымаясь вверх, добирался до этой мечети час. По пути спугнул зайца. Рассматривать ее - лезть внутрь не хотелось. Как будто это не только мечеть, но еще и что-то вроде кладбища - мавзолея. В Азии считается честью быть похороненным в специально выстроенном здании. Ниже за мечетью стояла группа старых чинаров. В их тени старый бай не торопясь, очень медленно, расстелил одеяло и стал на колени - на молитву. Я остановился сзади, и какое-то время наблюдал за ним, соображая: не на запад ли он молится? Потом решил, что подсматривать не хорошо, и обошел его так, чтобы он меня не заметил.
Наконец, почти пройдя селение, повстречал ребятишек. Спросил их - где мост через Муксу, и они замахали мне руками, мол, туда иди. Подхожу к крутому глиняному обрыву. Внизу, метрах в ста, несет свои серые воды Муксу. И как же тут спускаться? Поиски тропы почему-то ни к чему не привели. Вероятно, сознание еще не стало на место после спуска с гор. Обнаружил единственный крутой спуск вниз по булыжникам. Этот спуск зажат между двумя глиняными стенами, из которых торчат круглые булыжники: все более, чем на половину. Как будто каждый из них так и говорит: сейчас выскочу. И это они сюда, на тропу время от времени и выскакивают.
Впечатление, что тропа хоженная. Скольжу вниз, увлекая потоки камней, хватаюсь за ветки и корни кустарника. Так круто, что вот-вот покачусь вниз. Кто ж тут ходит? Спустился почти до берега реки. Тот-то, что почти. Вниз семь- восемь метров вертикальный обрыв, а тропа уходит вправо от моста, который висит выше и слева. Вероятно, тропа козья - не человеческая. Мост подвесной и очень длинный. К нему идет другая тропа, что левее. Я поворот на нее, оказывается, не заметил.
С большим трудом спустился по последнему обрыву, и угодил в местное болото. Надо же! Экзотика. В глиняном краю - болото. Преодолел его чавкающую и засасывающую глину, продрался через кусты, и вышел на берег Мксу мыть ботинки. Иначе они тут же на жаре засохнут. Дно Муксу илистое, и засасывающее - под илом сырая глина. Такая вот ловушка для бесшабашных туристов. Говорят, это золотоносная река, и аборигены тут моют золото, а места своих приисков держат в строгой тайне от нас - бродяг, и передают их от отца к сыну по наследству.
Встав и повернувшись к мосту, я увидел, что за мной долго наблюдал азиат, который приехал на грузовике, еще когда я только спускался вниз по булыжникам. Его пыльный грузовик стоял по другую сторону реки так же на высоком берегу. Там заканчивается дорога, связывающая Кандоу с остальным миром. Азиат нес ведро абрикосов - дичек. Он дождался, пока я поровняюсь с ним и поздороваюсь, улыбнулся мне и дал пять абрикосов. Я был ему за это глубоко благодарен. Эти абрикосы избавили меня от мучений жажды. Мы побеседовали. Он сказал, что поедет обратно завтра после обеда, но может выехать и раньше, если я спешу.
Объяснил ему, что торопиться совсем не надо, простился, и побрел через мост. Через час прошел Белькандоу, где мне неверно указали дорогу, и дошел до хутора селения Мук. Мой путь теперь лежал вдоль русла Муксу, и по другую сторону мне открывались многометровые обвалы глиняных стен. Памир - это глиняная пустыня, поднятая и пронзенная острыми гранитными зубьями на километры вверх.
Перед хутором встретил пожилого туриста - восходителя на пик Коммунизма, который повредил себе ногу и сошел с маршрута. Некий старик предоставил ему свой одинокий дом среди поля, и когда я подошел, турист готовил местный зеленый чай. Остановился в том же доме с туристом на ночлег. Показал ему свои этюды и он как очень многие люди заявил, что тоже хотел заниматься живописью, да после войны время тяжелое было, и пошел он на завод деньги зарабатывать.
Подумалось, что это человек говорит в свое оправдание. Ведь та же суровая жизнь не лишила его страсти лазить по горам. А живи он как сыр в масле, то наверняка не было ни живописи, ни горных восхождений.
Старик - хозяин дома появился как раз к чаю. Он окончил отводить арык для поливки поля и теперь отдыхал, рассказывал как в этих краях ходил Обалаков. Комиссар Крыленко со взводом солдат и целым обозом дров проходил здесь на покорение пика Сталина (Коммунизма), и с ним вместе везли "этот картошка" - бюст Сталина, чтобы водрузить его на пик. Красноармейцы в валенках, длинных шинелях и с трехлиенками подымались на ледники. Так покорялся Памир. Экспедиция была капитальная.
В то время в долине Муксу постреливали. И попутно отряд Крыленко выбивал последних басмачей, которые ушли за перевал Белькандоу, а потом вообще исчезли с глаз людских. Тот бай, которого я видел молящимся на хуторе в Кандоу за мостом - он был трусливой шкурой, ставил подпись треугольника на расстрел подозрительных.
Так рассказывал старый дед, вороша свою память. Он был носильщиком у Крыленко.. От Крыленко осталась книга: "По неизвестному Памиру", примерно 1960 года издания. Будто бы в ней описаны эти места.
После рассказа пили чай с сухарями, а потом дед ушел, и мы сели всерьез ужинать. Турист угостил колбасой. До ухода деда колбаса не появлялась по причине неясности его пристрастий. В колбасе сало - возможно свинячье, совершенно ненавидимое местными жителями. Вероятно, умный дед и сам это понимал. Поэтому поговорил в меру, и ждать себя не заставил.
Легли спать на дедовых тряпках. Тикал огромный будильник. Сквозь дыру в стене скользил луч красного заходящего солнца. Теплый луч, теплая глиняная стена. Так проходит вечность. Чтобы успокоить воображение обложил себя шерстяной ниткой. В таких заброшенных глиняных домах заводятся фаланги.
На следующий день, с раннего утра, прошел километров пятнадцать по дороге вдоль Муксу. Жара, солнце, бледный коричнево-зеленый пейзаж и пенящиеся голубоватые воды Муксу на недоступном расстоянии. Удивительно мощная река. На Кавказе таких, кажется, нет. Да и масштабы там совсем не такие. Кавказ отсюда кажется чем-то миниатюрным.
Серпантином дорога спускается вниз к селению Мук. Навстречу едут три трактора марки "Беларусь". Колонна. На переднем небольшой красный флаг. Куда тут могут ехать трактора - не понятно. Быстро вытаскиваю фотоаппарат и снимаю трактор со знаменем. В ту же секунду из него высовывается водитель и, улыбаясь, машет мне рукой. Киваю ему в ответ. Тут любят фотографироваться.
Подвесной мост через Муксу. Настил дощатый для автотранспорта. Как раз меня догоняет красная лада. Голосую. Водитель говорит, что мост аварийный. Проезжает его и подбирает меня по другую сторону. В ситуации, когда нельзя ехать через мост на машине, я оказываюсь далеко не первый раз. Что-то с этими мостами не так. Вчера по этому мосту проехал грузовик, и он не упал. Похоже, здесь не только мост аварийный, а на основе какой-то забытой инструкции поверье живет бессознательное, что мост и реку надо почтить: вылезти из машины и пройти пешком… Через пол часа водитель высадил меня в аэропорте Ляхша.
Бодрым шагом вхожу в аэропорт - сарай на краю поля. Не предъявляя паспорта покупаю билет, и не садясь за чайный столик с местными аксакалами вхожу в самолет и сажусь в кресло. Самолет тут же взмывает в воздух, и через час опустился в Душанбе. Там, доехав до железнодорожного вокзала, сел на автобс №66, и через 30 минут вылез на станции "Керосинка" города Ордженикидзебад.
Пройдя через базар (купил арбуз), парк, висячий мост через реку Кафирниган, вошел на территорию "геофизической партии", где некогда жил мой друг Сергей Каликулин. Дома его не оказалось, но он предупредил свою мать Зою Сергеевну, о моем возможном приезде. Теплый душ принял с несказанным удовольствием.
Чудо. Ведь еще утром я проснулся в кривом глиняном доме, который мог быть построен и двести лет назад. Да и сознание его хозяина, наверное, столь же архаичное. Мгновение, и я в совсем ином мире. Это как всегда не умещается в голове. Внутри себя мы уверенны, что пребываем в едином потоке времени. На самом деле - нет. Мы попадаем в различные пласты прошлого и будущего, совершенно не замечая их границ, и лишь воображая, что живем в современности.

О диком туризме

Странники не любят высокопарных слов. По единству целей они образуют духовный орден. Но в миру их пренебрежительно называют дикими туристами, и таким образом объединяют с "матрасниками", выезжающими на море и ведущими там лежачий, расслабленный образ жизни. Но, в конце концов, не все ли равно как нас называют профаны, не познавшие сути вольного странствования.
Крыленко покорял Памир как дикий турист. Никакой техники, никакого "железа" тогда не знали. Все эти клинья, крючья, шлямбуры, болты, ледовые клинья, карабины, кольца, капроновые веревки, лестницы, кислородные маски и еще черт знает что, появилось лишь недавно. Теперь можно то, чего Крыленко и не снилось. Техника позволяет делать чудеса. Можно подыматься вверх по гладким нависающим стенкам сколь угодно быстро.
Подымаясь вверх с помощью жимара и спускаясь с ледника на веревке, я на себе прочувствовал как техника расширяет возможности скалолазания. Только вот беда: нет от всего этого красивых переживаний, нет остроты и благородного риска во имя прекрасного. Воспринимать, чувствовать горы через железо, очень скучно. Ничего не остается в памяти. Ощущения полноценны, когда их переживаешь через руки и ноги, а не через крюк. Это наконец стало очень хорошо понятно.

Организованные туристы в действительности боятся гор, если у них нет в руках ледоруба, а в рюкзаке длинной веревки. Организованные туристы стараются побыстрее пройти маршрут. В этом усматривается какая-то доблесть. Они стараются сбежать побыстрее от туда, где им было хорошо. Это оказывается въевшейся привычкой. И потому даже понять - где же им хорошо - они не могут. Личное общение с горами кажется им чем-то нелепым. В учебных лагерях не учат слышать голос гор и понимать их настроение, а учат лишь инструкции и страху: всякое де отклонение от заданной нормы смертельно опасно.
Но это глупость. В городе упасть с балкона или попасть под машину куда проще, чем разбиться в горах. Помнится, на Кавказе, видел оробевших перед трещиной туристов. Их целый год дрессировали и пугали. И они выделывали такие глупости, которые ни один дикий турист не сделал бы. А ежели они поскальзывались, то летели кубарем по льду, размахивая ледорубом. Инструктор их был вне себя. На это вообще страшно было смотреть. Ведь сами себя зарубят! На льду дикий турист заранее расположит горнолыжную палку как ему удобнее, чтобы скользить в пропасть не более полуметра. Обученный же турист поступит не по уму, а по учению. И вот результат. Все те организованные туристы были здоровы как кони. Эх, мне бы такую мощь! Да только коленки дрожали у них не от слабости. К счастью, тогда обошлось без потерь.
А какая у них цель, у организованных? Спорт, спорт и еще раз спорт. Если прошлый год ходили на тройку, то зачем же теперь идти на двойку? Ах, там красиво! Надо было раньше туда идти. А теперь предстоит четвертая категория. Что там такого можно увидать? Хватит ли сил, чтобы рассмотреть и усвоить? Да не все ли равно, что там есть. Надо ли тратить силы и время на такую блажь, как эстетическое созерцание?
Потому и остаются у организованных туристов лишь воспоминания: кто что ел, до и кто как себя повел, кто ошибся и не успел, а кто успел. Не удивительно, что сколько не распрашивай таких людей о горах - они ничего толком не скажут. У них так и остаются лишь зачатки понимания горного духа.
Странничество - дикий туризм - это прежде всего созерцание. Медитация. Семейные отношения должны остаться дома. В диком туризме теряется понятие времени и исчезает вообще все, кроме того, что видишь. Никуда не торопишься потому, что нет такого понятия - торпиться. Всякое событие протекает вне твоего сознания. Сознание не желает вмешиваться в ход явлений. Оно и без нас лучшее из возможных в этом бесконфликтном мире, где до вас обитали лишь духи. Странник должен расположить к себе духов гор. Доброе расположение духов места переживается нами как комфорт, спокойствие, уют и защищенность. Радость в таком состоянии не преходяща. Горы не могут погубить вас. Это так же трудно, как губить самого себя. Страха не оказывается ни на какой высоте, координация становится очень точная, физические возможности кажутся неисчерпаемыми - удивляешься: откуда берутся силы? Эстетическое, духовное наслаждение от всего этого безмерно.
Вероятно, у человека с духами гор есть родство. Наше тело очень хорошо приспособлено к горам и очень плохо к деревьям. И поэтому, если у человека был какой-то животный предок, то он скорее всего жил в горах. И если так, то приход в горы - это еще и возвращение человека к своей первозданной жизни.
Один день такого состояния благотворнее месяца, проведенного на море. Это дает человеку дикий туризм, странничество.
Технические возможности позволяют преодолевать стены и реки. Это верно. Но ведь над горой, куда не залезет организованный турист со снаряжением, можно и на самолете пролететь. Это тоже будет применением технического средства. Все это относительно, и дикие туристы ни с кем не соревнуются, и никому не завидуют. Высокую степень сложности можно найти имея или не имея веревки в рюкзаке. На медведя можно выйти с топором и рогатиной, а можно с автоматом. И я восхищаюсь мужеством тех, кто выходил с рогатиной, и не замечаю того, кто бряцал мощным оружием. Первое - сродни дикому туризму.

Продолжение

КНИГА ПРИРОДНОЙ ВЕРЫ

Язычество - Вера и образ жизниЯзычники в наши дниЛитература, Интернет-ресурсыЭкологическое ВозрождениеКольцо форумов СлавииНовое
О Содружестве Природной Веры
Основы ВероученияНаши целиОбщественные акции и этическое учениеОбряды "Славии"Вечевые Собрания

Реклама:


?aeoeia@Mail.ru
rax.ru: iieacaii ?enei oeoia ca 24 ?ana, iinaoeoaeae ca 24 ?ana e ca naaiaiy
 
Rambler's Top100