Велимир, волхв языческой общины "Родолюбие Коляды Вятичей"

Путешествие в Азию
(Путевые заметки)

КНИГА ПРИРОДНОЙ ВЕРЫ

Об авторе

 

Начало очерка

Собственно Азия

На Памире есть трава, насекомые и птицы. Они создают много различных шелестящих, звенящих, свистящих шумов, так что порой кажется: где-то рядом говорят люди. Но люди там встречаются очень редко. Так, по ту сторону гигантского ущелья Муксу, в долине реки Сугран, в восьмидесятые годы жил отшельник Николай Гурский. Тогда, в 1986 году, между нами было километров десять. Через два года я встретился с ним, и мы всю ночь говорили о проблемах человечества.
На Памире не заметно время и там не происходят исторические события. Море людское остается внизу, на плоскости азиатской пустыни…
На другой день в Ордженикидзебаде, у Сергея во дворе, объелся персиками и арбузом. Прямо в зеленом саду лежал в прохладной ванне. Протягивал руку к вазе с персиками и брал их. Персики мне принесла сестра Сергея. Ах, как хорошо смотреть вверх, через листву из прохлады в жаркое небо. Покой, безделье.

Днем пошел бродить по городу. Дома малоэтажные, много домов частных. Как и во всех таджикских городах, вдоль обочин дорог проложены глубокие (по колено) и узкие бетонированные арыки. В них временами бывает много воды. Шоферу опасно подъезжать к краю дороги, а на тротуар он вообще не может заехать… В парке висят безобразные портреты правителей, рядом пасется скот. С подвесного моста через Кафирнеган открывается достойный живописи вид на тонущие в дымке желтые предгорья. Сергей просил меня написать его, а я забыл и так и не сделал.
Вышел на центральную улицу. По ней потоком идут грузовые машины. Захожу в книжную лавку и покупаю книгу Садредина Айни "Бухара" и несколько книг "Тысяча и одно ночь". Книги на русском и таджикском, но и тех и других очень мало. В соседней лавке продаются те же книги. В селедующем за ними деревянном доме продают ткани. Вот это целый мир! Таких тканей в Москве никто не видел. Есть очень дорогие и действительно очень красивые тонкие ткани с ненавязчивыми узорами и кружевами. Есть и бессмысленной цветной пестроты ткани, из которых таджички делают штаны и платья. Есть ткани, которые не встречаешь на улице и не можешь понять - для чего же они? Но все равно очаровываешься. В таком мире я еще не был.
Выхожу. Вот еще две хибары. У одной (это школа бухгалтерского счета) толпятся мальчики. Они будут бухгалтерами. В Азии быть бюрократом почетно, а слово "кантора" - почти священно. У другой хибары (школа медсестер) толпа девочек в национальной пестрой одежде, и лишь два - три мальчика. Идут экзамены. Во всех городах, даже в Душанбе, различие мужского и женского чувствуется много острее, чем на Руси.

Автовокзал. Полно экзотически одетого народа. Вокруг меня прямо басмачи, баи и нищенски одетые старики в поношенных чалмах, гнилых и рваных халатах, выцветших штанах и пыльных сапогах, с заштопанными мешками на плечах. Все что-то несут, куда-то идут. Женщины детей не отпускают. Совсем малолетних они несут на руках (тут коляски не в моде), постарше - ведут за руку. Не понтно. Их детям ничего не угрожает. В поселках дети такого возраста разгуливают по улицам самостоятельно. Надо думать, что эти женщины не у себя дома. Им тут как и мне, спустившемуся с Памира, непривычно многолюдство.
Подхожу к воротам базара. Базар заполнен народом. На земле сидит старуха с клюкой. Рядом куча легковых машин. Торгуют только овощами и фруктами. За прилавками "старики - хотабычи" - старые головорезы в чалмах. Мой экзотический вид привлекает внимание. Тут, в Азии, внешность значит много больше, чем у нас. Внешности здесь больше верят, а порой только по ней и судят. На мне туристические ботинки, штаны и рубаха полувоенного покроя. Вахабитская борода и белая шапочка одета козырьком назад. Лицо выгорело. Кожа слезает. В руках полотняный мешок с книгами. На груди фотоаппарат.
Ничего не покупаю, а только фотографирую "хотабычей" за прилавками не наводя аппарата - просто жму на кнопку и, отойдя, перевожу пленку.
Так сделал несколько кадров. Но кто-то из хотабычей кому-то моргнул. Здесь знаки подают предельно незаметно. Ко мне подскочил некий плотно скроенный тип и заявил, что он из КГБ, и потребовал, чтобы я быстро отвечал на его вопросы: кто я такой, откуда взялся, у кого остановился и что здесь делаю? И поволок меня за руку вглубь базара.
Я сжал фотоаппарат, спросил с него документы да потребовал идти в милицию разбираться. Но он эти мои требования проигнорировал, а вокруг мгновенно собралась толпа азиатов, и довольно плотная. Такое впечатление, что всем этим ребятам лет по тридцать и рожи у всех одинаково любопытные. Стоят тройным кольцом, ни одного старика среди них нет. Изловили.
Чувствую: дело дрянь. Фотоаппарат зажал подмышкой. Главное, чтоб не вырвали, не засветили пленку. О себе как-то не думал. Начал нарочито медленно, чтоб выгадать время, объяснять, что турист, предъявил книги, но освободился лишь тогда, когда сказал две фразы: "Геофизическая партия, остановка Керосинка". После этих слов плотно скроенный тип отстал, и толпа расступилась, мгновенно рассосалась, будто ее не было. И снова все своим делом занялись, как ничего не происходило, а на меня будто уже и не смотрит никто.
С деланным спокойствием ушел с рынка, но по дороге к "Керосинке" пару раз оглядывался как бы на машину и на бегущего старика, и специально задерживался у прилавков - выяснял нет ли хвоста? Хвоста не было, и в пустынных местах никто меня задерживать не пытался.
Азиатам непременно нужно знать - за чем ты к ним пришел? Можно дать самые фантастические объяснения, и они будут восприниматься на веру. По крайней мере, они будут делать вид, что тебе верят. Там, на рынке, я оказался геологом. Ну, просто вернулся из поездки по месторождениям, и остановился где положено - в геологической партии. Тут все ясно. Надежное алиби, интерес к моей персоне это полностью исчерпало. Не представляться же им тут дервишем.
А керосинка была тут двадцать лет назад. Давно провели газ. Сейчас на месте керосинки площадь с монументально-красивой статуей, с вечным огнем и текстом: "слава героям". Каким героям, и за что слава - тут никому не понятно. Зато тут когда-то был керосин. Он был нужен. И название "Керосинка" за площадью осталось прочно.
Вернулся в Сергеев дом - островок среди дикого мира. Тут лишь собаки, в отличии от Московских, не кидаются на людей с рюкзаками, а народ дикий. Шел по глиняной улице. На гляжу, ручей или арык подходит к пруду среди старых ив. Прохлада, полумрак. В пруду плещутся две девчонки лет по пятнадцать, прямо в своих платьях. Раздеться им обычай не позволяет. Солнечные блики гуляют по ним как на картинах импрессионистов. Хотел сфотографировать. Они увидели меня, испугались, выскочили в мокрых платьях, и с визгом убежали. Это было очень красиво и расстроился, что не успел даже раскрыть фотоаппарат.
Вдыхая ароматы местных арыков, ясно понимаешь, что вода в них смертельно опасна. Так вообще во всей Азии. Здесь часты кишечные заболевания. Но пруды, в которые текут эти арыки - с чистой водой. Особо чистые пруды во дворах частных домов. Из них пьют воду без кипячения, как из колодцев. Без этой чистой пресной воды вся Азия просто вымрет.
Сегодня вода добывается из скважин. Добывается порой очень изобретательно. Например, в пустыне, в иные скважины, где вода с песком и нет напора воды, всего лишь опускается завязанный в большую петлю пожарный шланг. Пастух гонит к скважине овец. Рядом с ним идет осел с навьюченным мотором. Мотор крепится на скважине и включается. От его работы, мокрая часть шланга непрерывно понимается вверх, где скребок сгребает с него воду. Эта вода течет по наклонному желобу, и ее лакают овцы.
Но как было в древности, когда воду из под земли не качали? Оказывается, в Азии есть своя тайна и своя "ахилесова пята". Это рыба Маринка. Так эту рыбу зовут в Бухаре, а как в Таджикистане - не знаю. Об этой рыбе не говорят, и не пишут, и узнать о ней можно лишь случайно. Рыба маринка - священная рыба. За съедение ее в Бухарском Эмирате казнили. Да и вредно ее есть - она ядовита. Именно эта рыба фильтрует через свои жабры и кишечник всю грязь и тухлую мертвечину воды арыков. Именно она в обязательном порядке живет во всех азиатских водоемах. И если на эту рыбу нападет повальный мор, то Азия останется без питьевой воды. От протухшей воды начнется холера. Но, видно, рыбу ничто не берет. Она тысячи лет является гарантом азиатских цивилизаций и деспотий…
Вечер. Сижу в доме, работает телевизор. Пришла красивая соседка в пестром таджикском платье, но с большим вырезом до поясницы на спине и короткими рукавами. Если покажешься в таком платье в городе - могут забить камнями. Фигура у соседки привлекательная. Она с интересом начала меня расспрашивать о жизни. Но когда в ответ я глянул на нее как на женщину - вдруг отшатнулась.
Все же мы в России на многое не обращаем внимание. Как бы всегда демонстрируем собеседнику, что не разбираемся в его поведении. А тут с близкого расстояния в упор смотреть и так откровенно выражать интерес не принято. В Азии взгляд, положение головы, разворот тела, движения рук и вообще все мельчайшие движения читаются детально, и значат много больше, чем у нас… Что ж, она все сразу поняла из моей пантомимы? Тогда за чем дело встало? Я буду ночевать в саду у бассейна. А она живет как раз рядом. Вот ее забор и в нем есть проход.
Спал под открытым небом. Надо мной висели лишь плети виноградника. В тишине падали яблоки. Подумалось, что в ночи здесь как-то особенно бархатно…
У гор есть один недостаток: они возбуждают влечения. И это мешает одиноким горным блужданиям. Иные туристы просто бредят на эротической почве. Говорят, их тревожат горные девы. Но скорее всего, это компенсаторный механизм, связанный с чувством риска. В городе острота желания проходит…
Соседка предлагала мне съездить на озеро Искандеркуль. Туда возят туристов на несколько часов - полюбоваться красотами. Но в действительности эти туристы ничего не видят и чувствуют совсем не то, что почувствовал бы одинокий странник. Это озеро расположено среди горной пустыни. Оно настояно на ртути, и жизни в нем нет, вода ядовита. Вечером в костер на берегу озера кучами прыгают скорпионы и фаланги. Есть гремучие змеи. Без шерсти жить там нельзя. По берегам озера шатаются бандиты, и их преступления никто не в силах расследовать. В общем, достойное место. Но оно почему-то меня не привлекло, и я решил ехать в город Куляб близ афганской границы.

Куляб

Уехать в Куляб автобусом не удается, и снова, в третий раз лечу местной авиацией. И вот тринадцать человек опять томятся в цинковом брюхе сталинобадского бомбовоза. Теперь здесь убийственно пахнет каким-то ядохимикатом. Должно быть им опрыскивали поля с хлопком. Час дня. Жара за бортом кажется прохладой по сравнению с жарой и духотой в самолете. Время вылета прошло. Опять задерживаемся. Наконец, пилоты снимают замки с колес и пропеллера, и мы подымаемся в небо полное афганца. Нас бросает как шлюпку в море. Наверное, это видно с земли.
Наконец, Куляб. Граница с Афганистаном здесь совсем рядом. Жара под 50 градусов - бьет как палкой по голове. Смотрю как местные, выходя из самолета надевают тюбетейки. Земля холмистая, пепельная с розоватой глиной и соломой выжженной травы. Еще дальше холмы в желтой дымке. Сухость, сухость, сухость - мне першит в горле от этого слова. Вечером, на фоне заходящего солнца холмы эти будут казаться фиолетовыми, а небо по Ван-Гоговски желтым. На нем ослепляющее солнце будет заходить за горизонт не теряя своей яркости…
Почему-то в аэропорту много русских людей. Пожилые супруги с истерикой в голосе сами себе жалуются: когда же они уедут из этого дикого ужаса. А я сюда только приехал. Аэропорт благоустроен. Есть ларек с газетами. Чувствую, что от жары дурею - меняется характер мышления, но тело слушается и организм кажется в норме. Еду на автобусе в Куляб. Слева безжизненная пустыня, справа орошаемые поля и сочная зелень. Голые ребятишки плескаются в искусственных лужах. Перед городом, шофер из фонтана ведром зачерпнул воды для радиатора.
Цивилизованную и архаическую части города разделяет ров (сухое русло) с вонючим ручейком. Ширина рва 15 метров, глубина 3 метра. Сейчас по нему бродят коровы. В цивилизованной части расположены: горсовет, кинотеатр, гостиница, театр. Здесь же расположен и базар. Он примыкает ко рву, и две трети его пустует, как говорят, в связи с новой властью в городе. Тут не поймешь: есть ли советская власть? Присылали сюда неоднократно секретарей горкома, но их регулярно убивали. Через это кулябцы добились, что первое лицо города - это не приехавший какой-то из Душанбе, а местный кулябец - представитель местного клана. Куляб всегда был городом разбойников. Здесь и верования свои. Женщины здесь не носят черной паранджи, но имеют белый платок. Но все это еще предстоит увидеть.
Нет таких точек, откуда бы базар выглядел живописно. Покупаю дыню с красной мякотью - таких раньше не ел, но белые вкуснее. Говорят, раньше были очень вкусные сорта дынь и очень дорогие. Эти сорта утратили во время сталинских репрессий. Остались дыни для голытьбы - не вкусные. В государственной лавке на базаре купил таджицкий ножик. В середине базара чайхана. Как в детском саду: маленькие столики с красным сукном поставлены на кровати. Все под навесом. Сидят старые и молодые люди. Дуют чай, ведут беседу, играют в карты, просто смотрят по сторонам.
Чайник стоит - пять копеек, кусок сахара - пять копеек, лепешка - пять копеек. Тут же есть карамельные конфеты, печенье, колбаса, копченое мясо. Пиалы стоят рядом на подносе. Они тонкого фарфора - светятся насквозь, края загнуты наружу, в каждую влезает по половине русской эмалированной кружки, какие стоят в наших хатах у ведер с колодезной водой… Ставлю пиалу на поднос, подхожу к раздаче.
Чайханщик, пузатый как чайник, мерно дремлет в глубине лавки, которая составляет единое целое с чайханой. Работает за него несовершеннолетний сын. Он расторопно берет пустой заварочный чайник, грамм на семьсот, кладет в него щепотку чая, наливает кипяток, выдает требуемое к чаю и принимает деньги. Иногда он ошибается в счете, и не в свою пользу. Копейки считают все, таджики не скупы, но и не моты. В случае невыгодной ошибки чайханщик издает звук - будто он закипел. Это означает, что сыну надо пересчитать деньги.
Чай только зеленый. Самый благородный зеленый чай почти не имеет цвета. Чай в пиалу наливают только из заварочного чайника, без добавления воды. Наливать надо одну треть пиалы. Чай обязан быть горячим, когда он подносится ко рту, и должен остывать перед ртом и во рту, перед попаданием его в горло. Для этого есть своя оптимальная температура. Чем быстрее хочешь выпить чай, тем меньше наливаешь в пиалу. Подливать надо правой рукой и если старику, то с легким поклоном головы. В конце чаепития остатки чая выплескиваются на пол. Если вам наливают полную пиалу, то значит надо выпить и уйти.
Обычно с базара в чайхану несут виноград, дыни, арбузы. Персики и яблоки в чайхане не появляются - это фрукты второго сорта. У чайханствующих бывает творог, обильно смоченный сметаной. Берут с тарелки его лепешкой. Но как он появляется на столе - для меня осталось загадкой. На мою просьбу к чайханщику - дать творог, я получил отказ. Творог ели какие-то состоятельные баи в новых халатах, и я решил, что здесь свой табель о рангах.
Базар - граница цивилизации и дикости. Сюда дикие несут плоды, а состоятельные их покупают. Пересекаю ров. Справа лежит дохлая собака. Ее раздуло и вонь несет метров за сто. Местный воздух, к счастью, много хуже переносит запахи, чем на кавказском побережье. И вот передо мной стихия глиняных домов очень причудливой формы. Асфальтовая артерия ведет в самую их гущу. Наконец, повсюду только один цвет глины, а над ним голубое небо.
По асфальту здесь можно ходить всем. Но когда сворачиваешь на узкие кривые и не мощеные улочки, с арыками нечистот посередине, то тебя вдруг встречают дикие глаза молодых кулябцев с вопросительным взглядом: что надо? Они проявляют недовольство, подозревая, что я пришел специально поглазеть на их жизнь, на их глинобитный город.
Жара. Мужчины встречаются редко, обычно они сидят на косяках открытых дверей. Некоторые дома побелены, углы скруглены, стены как башни - иногда в зубцах, но зубцы сверху покрывает плоская крыша. Высота крыш очень разная: от полутора до четырех метров. На крышах шифер, жесть, солома поверх деревянной основы, просто мусор или ветки. На крыши забрасывают брикеты из навоза - на зиму. Архитектурной планировки здесь никакой нет, улочки часто кончаются тупиками.
Сравнительно часто встречаются идущие женщины в светлых платьях. Лиц не прячут, но и не глазеют из любопытства. Просто ходить и стоять женщина не имеет права. Поэтому они идут к источнику и собираются у льющейся воды, расставляя здесь же большое количество пустой посуды. Пока вода льется - идет беседа.
Мой вид привлекает множество детей: мальчиков и девочек. Когда достаю фотоаппарат, часть из них кричит: "Свани" - т.е. сними, сфотографируй. Другая часть по интонации понимаю - орет проклятия. Девочки хихикают и не скрывают эмоций. Наконец, хвост детей, идущих за мной приобретает угрожающие размеры. Этюдник здесь открывать опасно. Крысолов действительно мог увести детей из города. Мог ли?
Пересекаю демографическую полосу - асфальтовую дорогу. Хвост сзади исчезает - дети боятся ходить по другую сторону асфальта. Но зато с другой стороны быстро отрастает новый. Почему-то все решили, что я буду снимать здесь кино. Мне ничего другого не остается, как поддерживать это мнение. Кожей чувствую, что это мое местное алиби, с ним я могу ходить по этим улицам.
Наконец, снимаю с головы белую кепоску, прячу фотоаппарат в мешок, (стоит его достать, и дети тут же на него реагируют), и из фотографа превращаюсь в заросшего бродягу. Захожу в магазин, покупаю и выпиваю банку облепихового сока. Долго пытаюсь получить сдачу у обкуренных продавцов. На удивление, мне ее возвращают.
Иду дальше. Вхожу в холмистый район и теперь снимаю изподтишка. Это делает хвост из детей вдвое реже. Отвечаю им теми же словами, что они говорят мне. Заворачиваю за угол, и на тебе! В узком проулке от стены до стены плотно и молча в ряд стоят человек десять и преграждают мне путь. Рожи у всех загорелые, бандитские. Вероятно, наступил конец азиатского терпения. Здесь такого рода шпану обычно направляют богатые старики. Шпана русского не знает, но интонация их высказываний очень злобная. Говорят, все драки в Таджикистане устраивают исключительно кулябцы. Вот они передо мной. Круто развернулся и пошел назад. За спиной вдруг по-русски послышалось: "понимает". Надо же! Тут баран поймет, что пора сматываться. И кроме всего прочего, кто-то из них знает русский, но видимо не пытается со мной договориться по-человечески. Я для них, наверное, дух нечистый.
Вернулся на базар в чайхану. Взял чай и хлеб, и все с подносом поставил на стол и стал искать творог. Вдруг вижу, маленький мальчик с девчонкой садятся за мой стол и мальчик рукой сзади себя берет мой хлеб - просто ворует. Хлеб отобрал, девченка засмеялась, мальчик убежал - вот они, азиаты.
Сижу, пью чай. Верчу фотоаппарат и время от времени нажимаю на спуск - фотографирую народ в чайхане и надеюсь, что этого не замечают. Сам вижу как некий аксакал в рваном халате неторопливо собирает недопитые чайники и наливает себе пиалу. Подхожу к чайханщику, заказываю поднос - чай, сахар, лепешки, ставлю его на стол старика, касаюсь рукой его плеча и говорю, что это для него. Старик в ответ кивает головой так, как будто я сделал дело, которое обязан был сделать.
Иду к автовокзалу, где беру билет на Душанбе и рисую со спины пожилого азиата с бородой в чалме, халате и сапогах. Он тут же настораживается, начинает топтаться, проявлять беспокойство, меняет позу. Прячу блокнот. Здесь можно фотографировать, но рисовать людей здесь категорически нельзя. Довлеет религиозный запрет. В Азии у людей на спине есть глаза. Они чувствуют, что ими кто-то сзади интересуется, чувствуют пристальный взгляд. Со временем, обнаруживаю и у себя такие же глаза. Становится точно известно: кто из встречных обернется и посмотрит мне в спину, проводит долгим взглядом, а кто нет.

Ночевал в гостинице. Уезжаю на следующий день в восемь утра. Куляб и селения вокруг него чем-то похожи на верхнюю Сванетию. Архаичные постройки не знают прямоугольных форм, а лепятся как дано человеческому соображению от природы. В Кулябе мне не удалось найти мечеть. Вероятно, меня к ней не пустили. По рассказам это такое же глиняное здание, как и в Белькандоу. При этом мечеть поставлена на рогах - рога торчат снизу по периметру здания.
Дорога в Душанбе идет среди выгоревших холмов, которые перед Нурекским водохранилищем переходят в ровную как стол пустыню. Пепельное небо, пепельная земля. На горизонте гуляют сразу три смерча, метров по сто - двести. Они образованны пылью. Наш автобус въезжает в одни из них. Это, конечно, не американское торнадо.
Проезжаем мимо брошенного кишлака. Весь холм снизу до верху разделен глиняными клетушками - домами с плоскими крышами и маленькими дворами. Пустота. Никого нет. Селение - призрак. Запутанные лабиринты глиняных улочек. Тут нет воды. По-видимому, пересох источник, и народ покинул свои жилища. Куляб - это тоже большой и дикий кишлак.
Наконец, Нурекское водохранилище. Оно зажато среди невысоких гор. Едем через перевал. Вода в водохранилище голубая, как морская, но пресная. Уровень спал на десять - пятнадцать метров от весеннего. На остановке пили нурекскую воду. В сравнении с гнилой кулябской водой - это чудо.
Автобус высадил меня снова на "Кросинке". На следующий день поехал в Душанбе, где купил книги, пиалы и кинжал. Купил и билет в Бухару, но лишь на вечер следующего дня. Ночевать было негде. В гостинице свободных мест не было. Поехал к аэропорту и расположился там в скверике, прямо на траве рядом с цыганским табором. Пусть посторонние думают, что я цыган.
Поставил палатку и начал резать купленную дыню. Моя походная пища теперь состояла из дынь и лепешек. Пристали две цыганки. Просят дыни. Я сперва не хотел с ними делиться. Но потом, выяснив, что дыня хоть и большая, но не вкусная, и что у меня до завтра остается фляга воды, отдал им ее целиком и залег спать.

Гиссар

С утра поехал в Гиссар - древний город, который некоторое время был резиденцией Чингисхана. Автобус долго колесил по Душанбе. Проехали мимо местного крытого рынка, миновали стихию вполне русского вида деревянных домов и выехали на равнину. Через сорок минут въехали в Гиссар. Городок расположен на фоне предгорий Гиссарского хребта.
Собственно, сам Гиссар - поселение, которому я не уделил внимания. Интересна его историческая часть. Брожу по чьим-то разгромленным мавзолеям. Это надгробные сооружения местных правителей. Это просто пустые и вероятно, разграбленные здания без окон с проломанными куполами, и без дверей. Некогда они могли выглядеть роскошно. Теперь вокруг них дикие заросли. Где останки самих правителей? Были ли они закопаны здесь же под землю, или уложены на постамент по зороастрийскому обычаю - не понятно. На земле лишь битый кирпич. Вот он, апофеоз земной славы. Вылезаю из кустов и иду на площадь. Здесь по правую руку крепость, а по левую медресе. Я, наконец, вижу учебное заведение ислама. Однако выясняется, что медресе закрыто. В его здании теперь крутят видеофильмы чуть ли не порнографического содержания, и это очень не нравится местным старикам. Зато молодежь довольна - такого показывают, чего они за всю жизнь в этой дыре не увидят.
Иду в крепость. Передо мною две грозных темных башни, охраняющие ворота. Высокий вал. С площади подымаюсь вверх к воротам. Гнетущее впечатление. Так и представляется, что в воротах с круглым сводом два стражника с саблями и круглыми щитами, злобно преграждают путь:
- Куда прешь, нищий? Мало вас шатается по базару, решил потревожить правителя? Можешь не снести головы. Проваливай, пока цел…
Я все же прохожу внутрь. За воротами каменная дорога продолжает подыматься вверх. Слева и справа - глухая стена с нишами, в которых, вероятно можно расположиться на ночлег, или оставить какой-то груз, привезенный на заполненной доверху телеге. Однако, выводит эта дорога во двор крепости, где растет трава, а по другую ее сторону стены вообще нет. Вот те на! Как же в Азии любят фасады! В иное место вход - арка до небес, а помещение - с гулькин нос. Тут тоже отреставрировали только вход.
Выслушиваю местную легенду, о том, что местный комендант крепости, будучи огнепоклонником боролся с мусульманами как мог, а когда его обложили, и взломали ворота вот этой крепости, то он бросился убегать, зарылся в звериную нору и там превратился в собаку. Весьма достойная памяти история. Сразу ясно - кто ее выдумал.
Собака здесь презренное животное. В эпоху зороастрийцев, родственники выставляли собакам на съедение умерших. Считалось, что плоть происходит от дух зла Ангхро Майнью (Шайтана), и сама она презренна без души.
Сижу в местной чайхане среди непомерной толщины кленов, пью чай. Беседую со стариком и пытаюсь узнать хоть что-то об истории Гиссара. Уточняю - как эти деревья называются? Он говорит: чинары. Мне казалось, чинарами все же называют какое-то плодовое дерево. Даю понять старику, что знал это слово. Вероятно, ему это не очень нравится и через пять минут разговора, он вдруг переспрашивает меня как называется дерево?
Об истории Гиссара так ничего и не узнаю, но понемногу догадываюсь, что вот этим пяти чинарам по тысяче лет. Стволы их снизу побелены. Все же есть какой-то за ними уход, хоть мы тут и топчем их землю. Они и есть единственные свидетели истории - свидетели татарского нашествия и подмены солнечной веры на ислам. Быть может, под этими чинарами останавливались Чингисхан и Батый. Но, ведь, ничего, ничего деревья не расскажут. Сам воздух тут насыщен историей, и молчание… Осталось только созерцать, как течет время.
Вокруг Гиссара лежат самоцветные горы. Говорят здесь кристаллы полудрагоценных камней с кулак прямо так и торчат из горных пород. Но нет времени туда идти, да и не разбираюсь я в камнях, и нечем мне их из породы выколачивать. Пишу этюды медресе и крепости, и уезжаю в Душанбе.

Азиатские женщины

По первому впечатлению - народ в Азии труслив. В значительной степени это так и есть. Суть в том, что у азиатов очень сильно чувство принадлежности к семье, роду, клану. Сам по себе азиат ничего не представляет, он чаще всего вообще не личность, и в случае опасности именно для него убегает. Представлять что-то он начинает только в системе своих родовых отношений. И в рамках требований рода или клана - он может быть готов на любой героический поступок. Нельзя исключать, что так же было и у славян тысячу лет назад.
Если азиатов уподобить стае пчел, то славяне нынче оказываются более стаей волков. Проводя такое сравнение оставим в стороне хрестоматийный образ волка как образчика зла. Волки объединяются в стаи, когда их вынуждает к этому жизнь, но обычно они живут сами по себе малыми семьями, и не знаются с соседями. Волк - самодостаточное животное. Пчела же, без улья и матки, - лишена всякого смысла жизни.
На востоке, люди с индивидуальным, не пчелиным сознанием, оказывались изгоями и порой вынужденно становились дервишами - самостоятельными носителями народной мудрости с оттенками мистицизма и древних практик, восходящих к досиламским религиям экстаза. В наше время, сыны Азии, с данной от Природы самостоятельностью, едут в Россию на заработки, где их жизнь складывается различно. Кто-то пополняет ряды уголовников, а кто-то честно работает на хозяина, как должно пчеле. Так что судить о народах Средней Азии по приехавшим в Россию таджикам или узбекам - не совсем верно.
Женщин в Азии так же следует рассматривать с позиций пчелиного улья. Кто-то остается принадлежать ему пожизненно, кто-то выходит из него, при этом вызывая недовольство рода. Азиатских женщин, условно, можно разделить на три категории.
Первая - это домашние затворницы в черных паранджах или закрывающие при встрече с вами рот краями платка. Они молчаливы, темны и пугливы как козы. Русского не понимают. Когда что-то спрашивал у такой дамы в горном кочевье, то она меня выслушала и сделала два маленьких шага подальше в сторону, хотя сразу было ясно, что вышла полюбопытствовать. В Грузии, в такой ситуации, женщины поворачиваются задом.
В обществе мужчин, затворницы берут малолетних детей на руки. Будучи вторично беременны, могут нести не только первого ребенка, но и большую сумку. В одежде замужних и не замужних мало различий, у девиц бывает больше бисерных украшений и много косичек. У замужних две косы - это самый наглядный признак. На людях они ведут себя так, будто их нет или они существа среднего пола. В горах такие женщины, носят разбитые грязные сандали. Женщины в возрасте одевают темные безрукавки - телогреи.
Вторая категория женщин одевается по тому же восточному фасону, как и первая. Но более ярко и с демонстрацией вкуса. Цветная косынка обязательно не закрывает темные волосы надо лбом (прическа тоже регламентирована). Концами косынки рот не закрывают. Косынки пурпурные, белые, могут иметь черный край. Ткани платья содержат кричащие яркие полосы различного цвета (малиновые розовые, желтые цвета, черный часто присутствует, но никогда не преобладает). Платье обязательно без пояса, спадает ниже колен, длинные рукава. Через такое платье, да еще со штанами, талия и формы тела никогда не чувствуются. Штаны короткие, и в них часто преобладает зеленый цвет. У модниц края штанов могут быть обшиты золотой лентой и с внутренней стороны будут висеть матерчатые кисточки. Голые ноги в туфлях с высоким, но никогда не тонким каблуком. Вообще можно понять, что ноги у таджичек тощие. Лица пугливые и бывают нежные. На женщин второй категории можно смотреть сколько угодно - не сбегут. Встречаются девицы и женщины со смелыми и наглыми взглядами. Таких можно видеть на улице со своими мужьями. Жены ведут себя современно, но чинно.
Третий тип азиатской женщины - это когда вместе с национальной одеждой сбрасывается и всякое национальное ханжество, и азиатка предстает перед нами какой она на самом деле есть. Если она смогла переступить порог традиции - то беззаконие проявляется ею не только в одежде, но и во всем характере поведения. В Азии такие женщины часто истеричны и крикливы. В этом убеждаешься повсеместно. Примеры склочности во всей Азии одинаковы, поэтому ограничусь только одним. Они наглядно демонстрируются в силу вполне объективных социальных причин. Дело в том, что культуры равного отношения полов, какая установилась у нас в России, в Азии нет.
Контролер в душанбинском троллейбусе схватил безбилетницу. Ею оказалась здоровенная баба в обычной московской одежде, но с таджикской физиономией. Надо сказать, что первая и вторая категория женщин платит всегда. Сам факт того, что контролер мужчина и с ним придется выяснять отношения, действует на них куда сильнее возможного штрафа - материального ущерба. Здесь же бабища решила проигнорировать контролера просто в наглую. Контролер же не мог просто оставить ее, ибо это тут своего рода позор - с женщиной не справился! И вот сцена у аэропорта Душанбе: азиатка рвется и кричит, будто ее насилуют, и волочет за собой контролера, который вцепился в нее изо всех сил, и не отпускает. Так они вдвоем вышли из салона, он намеривался вести ее в милицию как злостную неплательщицу. Чем дело кончилось - осталось неизвестно. Троллейбус, вместе со мною, уехал.
Будучи явно не правой, женщина стойко отстаивает свою позицию. Это Азия. Тем не менее, в глазах азиатских женщин часто можно видеть не только раздраженность, но и испуг, который стыдятся показывать женщины в России, и другие эмоции. Лица азиаток читаются лучше, чем у славянок. Здесь женщина ярче выражает себя мимикой. У нее может не быть образования, взгляд ее будет угрюмым и диким, но он, по крайней мере, будет читаться. В то время как у грамотных и культурных москвичек на лице всегда одна и та же маска, и прочесть по ней нельзя ничего.
Конечно, как и везде, подлинно красивы те женщины, которые не только правильно сложены, но еще и духовны. В этом смысле, в Азии самые красивые женщины - это те в ком есть примесь славянской крови (и культуры), плюс - малая образованная прослойка в больших городах. Наиболее красивы лица у беременных женщин. В них читается повышенная пугливость и ранимость, и одновременно - одухотворенность. К сожалению, москвички сохраняют свои маски, будучи и в положении. При этом, демонстрация нашими женщинами в Азии голых ног или рук - воспринимается местными жителями как вызов и проституция.
Наиболее раскрепощены в Азии старухи. Они занимают в женской иерархии главенствующую роль. С другой стороны, маленькие девочки более непосредственны, хулиганисты и более стараются привлечь к себе внимание, чем у нас в России. Те же девчонки станут молчаливыми и безликими, когда превратятся в невест. Следует думать, что забитость и не умение себя вести со странниками, для восточной женщины определяется сексуальными причинами.

Бухара

Бухара для путешественников - это прежде всего крепость Арк, минарет Калян, медресе, торговые купола, и море глиняных домов с плоскими крышами. Здесь застыло время. В торговых куполах идет торговля. Действуют медресе, стоят, разрушенные чуть ли не Чингисханом, стены Арка. Древние здания полноценно участвуют в современной жизни.
Об эмире Бухарском сейчас говорят часто, и с особым к нему отношением, будто он и сейчас здесь есть. Завидуют азиаты, с роскошью безумной жил эмир.
Сижу в чайхане, прямо напротив прямоугольного бассейна с гранитными берегами. На фоне бассейна, от меня в трех метрах, скульптура Ходжи Насредина на осле в натуральный размер. Чувствую - хорошо! Приятно сидеть в тени, не торопясь пить чай и радоваться просто тому, что видишь этот неторопливый мир затерянного города. Бесконечно тянется восточная музыка. Тягучая, не громкая. Позволяющая говорить и слушать собеседника, но непрерывная. Восточная музыка звучит на вокзалах, в чайханах, на базарах. Это обязательное приложение к восточной жизни. Она вместе с жарой и безоблачным небом создает половину восточного калорита.
Не спеша беседую с бухарцами, что сидят за соседними столиками и рядом со мной. Если в Таджикистане сидел в чайханах в полном молчании, и меня обходили как прокаженного, то здесь люди сами идут на беседу, сами с улыбкой спрашивают: из каких краев я приехал. Приятный, жизнерадостный народ. Не без хитринки, конечно, но все равно, их радушие и открытость на первом месте. Бухарцы понимают ценность общения и искренности. Ценят шутки и веселье.
В той бухарской чайхане я рассказывал про снежные горы Памира, чем вызвал неподдельный интерес у массы слушателей. Оказывается, многие из них и не догадывались, что летом на горах лежат ледники, а реки могут реветь так, что своего голоса не слышно.
С лукавой усмешкой меня спрашивали, про указ, что нынче в Москве пьяниц на колбасу пускать велено. Ответил, что не слыхал про такое.
Про эмира мне рассказывали, что бывало он выпускал прямо вот в этот бассейн своих жен, а сам созерцал с балкона, и к какой желанием разгорался, ту к нему и отводили. А было так, что кидал в них каким-то фруктом, и в кого фрукт попадал, та и шла на ложе. Было у него 42 жены. Иной раз он наливал свой бассейн молоком и сам плавал...
Иду по площади Регистан перед крепостью Арк. Иду задрав голову - высоченные стены, из которых торчат торцы бревен, сверху гладкие зубцы. Бревнам этим неизвестно сколько лет. Тут древесина не гниет. Пробую протиснуть пальцы между плитами стены и лезть верх. К моему удивлению - получается. Подымаюсь метра на полтора - выше просто боюсь. Мой рюкзак и стремление куда-то лезть тут же привлекает массу народу. Меня начинают подзадоривать, чтобы лез выше. Перемещаюсь горизонтально, чуть вниз и спрыгиваю.
Вьезд в крепость: между двух башен круто вверх идет дорога. Ворота находятся выше. Все как в Гисаре, только башни какие-то худые. Справа и слева в стенах ворот - окна тюремных камер. Еще выше над ними - якобы конюшня. Все устроено так, чтобы на заключенных сверху текло дерьмо и моча, а проезжающий эмир имел бы возможность лицезреть все это. Вот деспот! И нравилось же ему через отвалы своих конюшен всякий раз в парадной одежде проезжать и там же гостей возить. Говорят, тут где-то висела на стене символическая большая плеть.
Арк построен на глиняном холме, с которого началась Бухара. Это была зимняя ханская резиденция. Нынче лишь малая часть крепости восстановлена. Тогда на верху крепости был музей и белая мечеть с колоннами затейливой резьбы и деревянной крышей. Ей примерно двести лет. В этой мечети при музее, в течение нескольких дней, я изучал ислам. Помогали мне в этом работники музея, которые, как мне сейчас кажется, были тайными огнепоклонниками.
Мусульманство окончательно закрепилось в Бухаре в тринадцатом веке. До этого времени поклонялись Огню, (как я узнал у музейных работников).
Из Арка пошел обедать в местную столовую. И поскольку там не оказалось стаканов, то вынул свою железную кружку и забыл ее на столе. Обидно. С этой кружкой я первый раз вышел на Какакз, в Сванетию, в 1981 году. Спохватился кружки только тогда, когда следующий раз захотелось пить. На ужин сумел разыскать ту же столовую, и мне возвратили кружку. Она стояла на виду, на верхней полке за прилавком. Здесь такой посудой не пользуются.
После обеда пошел посмотреть местный парк. В этом парке было болото. В нем жили аисты. Они свивали гнезда на всех голубых купалах Бухары. В это болото бросали тела казненных преступников и врагов эмира, так что оно благоухало мертвечиной.
Вероятно, когда-то болото было озерком. Рядом с ним, тысячу лет назад, был построен храм огнепоклонников. Он стоит и ныне. На мой вопрос: как в нем зажигали огонь - путного ответа никто не дал. В описаниях Бухары, которые я читал позднее, сказано, что это вовсе не храм, а мавзолей саманидов, и что в прошлые века он был обложен гробами и малыми мавзолеями, и даже в нем жил какой-то живой мертвец, который отвечал на записки, просунутые в его гробницу. В данном случае, я пишу то, что узнавал от многих людей прямо на месте.
Храм сложен из небольших кирпичей, которые образуют десятки каменных орнаментов, так, что вся поверхность храма декорирована. Архитектурно он представляет собой куб с четырьмя колоннами по углам и галереей окон над которой возвышается купол. Навязчиво большой входной арки, характеризующей культовые мусульманские постройки в нем нет. По своим пропорциям и мастерству декора - это безусловный шедевр архитектуры. По рассказам, внутри храма всегда был и есть источник воды.
Рядом с храмом стоит другое архаическое здание вытянутой формы, без декора, с высоким круглым шатром. Его строили в разные века, говорят, внутри оно состоит из четырех помещений. Назначение его мне объяснить никто не смог. Но его почитал Тимур и другие азиатские правители. В нем явно скрыта какая-то тайна. Внутри него находится исцеляющий священный источник или колодец, к которому никого не пускают. Архитектура храма, и здания с шатром более нигде не повторяется. Время течет как бы мимо этих построек.
В двухстах метрах от этих реликтов сделан искусственный водоем. Его питает родник, который в прошлые века наполнял влагой болото. Вода чудесная, прозрачная, свежая. Наверняка ее здесь обслуживает рыба маринка. Однако, рыб не видать. Людей вокруг тоже нет. Раздеваюсь и ныряю! Боги, я плыву, какое чудо! Проплываю в свое удовольствие кролем метров пятьдесят. Оборачиваюсь, и вижу возле рюкзака и вещей толпу молодых бухарцев. Вот, думаю, унесут сейчас мои вещи. И откуда же они взялись? Плыву из последних сил быстро обратно. Временами вскидываю из воды голову - и смотрю, не растаскивают ли мои шмотки? Бухарцы стоят неподвижно - ну, прямо меня ждут. Чего им надо? Приплыл. Руки отваливаются. Вылез. Снял, отжал трусы и вновь одел. Бухарцы крайне удивились этому и разошлись. Стало ясно, что они где-то рядом играли в карты. Обтерся, оделся, расчесался. И только тут понял, что наверняка ни один из них не умеет плавать. Возможно, они вообще в первый раз видели человека, который так запросто сиганул в воду и вдруг поплыл. Наверное, я им показался мастером высокого класса. Тут не то, что воровать грязные шмотки - тут глазеть надо, и на всю жизнь запоминать - как это люди плавают. Вот, собственно, они и глазели на меня как в телевизор.
Парк отделяют от города руины бухарской крепостной стены. Стена серой глины. Портик с башенками и закрытыми деревянными воротами. В него загнана отара овец, наверное, на ночь. Может быть, когда-то эта стена была прочная. Сейчас она рассыпается как труха. Залез на стену. Высота ее восемь метров. Стоять на ней боязно - упадешь. Да и узкая она, свалишься обратно в город, сзади ничего не держит. Оборонять такую стену просто нет никакого желания. Иное чувство появляется на наших стенах в Пскове и Новгороде. Там стоишь много более увереннее. Отколол от стены кусочек глины. Обнаружил какого-то местного художника, который писал ворота маслом против заходящего солнца.
Но сердце Бухары там, где стоят напротив друг друга тупорылые медресе и мечеть, а между ними высится минарет Калян. На шишке, что его увенчивает, еще висит аистиное гнездо.
Калян (Великий) по рассказам музейных работников, был в языческую эпоху маяком на котором по ночам горел костер и указывал путь караванам по бухарской равнине. В мусульманское время из него сделали минарет и по совместительству "Башню смерти". С него пинком сбрасывали осужденных на смерть. Они падали с пятидесяти метровой высоты и разбивались о кирпичную площадь. На это глазела толпа. Как и в декоре храма огнепоклонников, в декоре Каляна не оказалось запретных для мусульман изображений человека или животных. Поэтому и минарет, и храм - уцелели до нашего времени. Чудесные кирпичные орнаменты минарета не видны снизу, и вероятно сделаны для птиц и богов.
По другим данным, Калян был построен в двенадцатом веке именно как минарет, и никогда не выполнял роль священного факела. Там не менее, на нем есть смотровая площадка, позволяющая наблюдать за округой Бухары.
И Калян, и площадь, и стены медресе и напротив мечети Калян - кирпичные, желтые, цвета пустыни. Я впервые стоял на площади, выложенной из кирпича. Кирпичи уложены боковым ребром вверх. Входы в медресе и мечеть украшены сине - зелеными эмалями, слагающимися в геометрические узоры. Подобно своей религии, эти здания имеют красивый фасад и полную бессодержательность внутри. Впрочем, в медресе я не был. Видел лишь, как туда входят, и выходят какие-то смиренные в белых чалмах и темных халатах люди. Соваться туда не решился. Очевидно, что не пустят. Зато в мечети побывал. Приоткрыл тяжелую резную дверь, и протиснулся внутрь. Побеленное пустое сооружение. В центре его двор под открытым небом. С южной стороны на стене ультрамаринового цвета эмалями выложено как бы декоративное глухое окошко в сторону Мекки. Перед ним сооружение, похожее на фонтан. По периметру внутреннего двора - колонны. На полу известка и мусор со стен. Если в наших церквях время и разруха привносят дух сусального романтизма, то здесь ничего такого нет. Нечему здесь порадоваться душе. Наверное, ислам появился не для радости. И никто здесь нынче не молится. Видно, в священной Бухаре забыли Аллаха.

Ислам

Да простят меня огненные боги, сегодня утром попытка уместить себя в рамки ислама вызвала у меня головную боль. Может я что тут напутаю, но это знание, полученное в Бухаре. Ислам не имеет самостоятельного культурного пространства. Жить только одним исламом, без коренной народной традиции, невозможно. Такую позицию никто и не провозглашает. Потому в исламе нет монахов, которые противопоставляют миру образ жизни наоборот. Есть дервиши - странствующие мудрецы, которые, надо думать, были и до привнесения ислама, и только лишь "исламизировались" по причине требования времени. Институт дервишей, говорят, не умер и сейчас, но стало их очень мало. Бродяг в советское время не жаловали. В чем действительно состояла духовная жизнь дервишей - никто толком не знает. Более понятным выглядит институт суфиев. В советское время его должны были искоренить бесследно. Эти пребывали в вечной молитве Аллаху, получая от этого явное наслаждение. Вообще же на востоке всегда почитали своих учителей жизни - шейхов: великих поэтов и мудрецов, и нисколько не стесняясь, цитировали их, даже обсуждая вопросы веры. Вера должна служить не отречению от бытия, а праведной земной жизни. Эта идея в исламе просматривается более последовательно, чем в христианстве.
В исламе праведность и святость не означают с нищеты и отрешенности от жизни. Наоборот, если утопающий в богатстве и роскоши торговец - праведный мусульманин, то Аллах первым помилует его и примет в небесные кущи. Праведным оказывается все тот же народный языческий образ жизни, каким он и был до привнесения ислама. И такая ограниченность религии, в действительности выигрышна, поскольку позволяет жить народу так, как он привык. Ислам сохранил многое такое, что христианство уничтожило бы.
Одно время, при господстве ислама, в Азии процветали науки и искусства. Поэты писали удивительные стихи, которые на века составили славу азиатских народов. Знание стихов наизусть очень ценится в Азии, наверное, как раньше ценилось знание Корана.
Ислам провозглашает ненависть к язычеству, но он в меньшей степени вытравил язычество из народов, чем христианство. Ислам, в отличие от христианства, не принес народам антисистемы - когда поучают, что великое среди людей - мерзость перед господом, что деторождение грех, а земля проклята богом за людские грехи. В исламе все наоборот: женитьба - это половина веры, женщина, кормящая грудью своих детей, попадает в райские сады, а об арыке, о древе и о своем земном наделе следует заботиться, и обогащаться. Нигде в исламе не говориться, что нищета угодна Аллаху. Однако богатства должны быть нажиты праведно. Важно, что в садах мусульманского рая праведники будут свободны, и будут наслаждаться тем же, чем и на земле, только в значительно большей мере. По Библии, праведным христианам уготовлено тяжкое рабство: сухой и тесный каменный град без каких либо деревьев, где они не посмеют заниматься ничем иным, кроме как петь славу христианскому богу.
Вообще же, чтобы быть мусульманином, достаточно:
1. Верить, что есть всесильный и единый бог Аллах, и Мухамед пророк его.
2. Пять раз в день совершать намаз - молитву.
В пятницу, в назначенное время всех с минарета должен сзывать мулла. В мечети все садятся на колени плотно друг к другу рядами, босиком и в грязных халатах. Другой мулла произносит молитву. Стоя лицом к Мекке и спиной к людской массе. Народ на коленях произносит молитву про себя. После слов "Аллах агбар!" закрывают пальцами нос, глаза, уши, и ряд за рядом бьют поклоны Аллаху. Каждый видит только халат впереди себя и делает то же, что и он. Что за молитвы читаются в мечетях, на арабском ли языке или на местном - мне так и не удалось услышать, ибо мечети в Азии пустуют, либо туда просто не пускают таких как я кафиров. Согласно Корану, каждый мусульманин должен молиться сам. "Терпи же, что они говорят, и прославляй хвалой твоего Господа до восхода солнца и до захода, и во время ночи прославляй Его и среди дня, - может быть ты будешь доволен." (Коран 20:130).
В переводе с арабского, вторая молитва намаза звучит так: "О Боже, освяти мое внешнее существование покорностью Тебе, и мое внутреннее бытие добротолюбием к Тебе, и мое сердце непосредственным знанием Тебя, и мой дух сокровенным прозрением о Тебе, и мою сущность способностью достичь Твоего Престола. О Преславный и Высочайший! О Боже, освяти мое сердце, и мои уши, и мои глаза, и мой язык, и мои руки, и мои ноги, и все мое тело. О Свет всякого Света! О Боже, куда б ни повернулся я, будь предо мною; в каком направлении я бы ни шел, будь местом моего назначения; что бы я ни предпринимал, будь моей целью; во времена забот и горестей будь моим убежищем и утешением; в каждом деле будь моим защитником; и в Твоей Благодати и Добротолюбии прими мои действия под покров Твоей Мощи. Да благословит Бог Магомета и его семью, благороднейшую из всех семей."
3. Каждый мусульманин обязан побывать в Мекке, чего наши мусульмане не могут по причине непреодолимости границ и политики государства. Мусульманин, побывавший в Мекке, надевает зеленую чалму пророка.
4. Надо приносить кровавые жертвы Аллаху. Резать животных на праздники, при заключении договоров, и побольше.
После смерти, на том свете душа идет по сужающемуся мосту в рай через огненную реку ада. Снизу - огонь ада. Сверху - мрак, но мост виден хорошо. Мост истончается до нити и душа непременно должна упасть в пламя. Когда мост совершенно истончается, вдруг появляются жертвенные животные, данные Аллаху при жизни. Они образуют мост над пропастью ада. И после этого душа перебирается по спинам животных. Если их не хватает до другого края. То душа все же падает в ад. Животных требуется тем больше, чем более грехов у человека. Для тех, у кого грехов мало - тем потребуется и меньше жертв, но совсем без них нельзя. Праведник перебирается через огненную реку и входит в рай.
Насколько можно понять, эта живописная картина - все же не чистый ислам, а фрагмент верований бухарских зороастрийцев - огнепоклонников.
5. Нельзя быть скупым и завистливым. "Если есть зависть перед другим хоть с маковое зернышко, то нет пути в царство Аллаха". Этот пункт буквально реализуется в раздаче подаяния бедным либо нуждающимся в данное время.
Якобы на основе этого пункта меня, и тысячи других путников кормили и поили за красивые глаза в горных кишлаках. Хотя, этот же пункт одновременно является и языческим наследием. Он же просматривается в ведической религии. Только там так и говорится. Что надо жертвовать богам, животным и людям, а именно про зависть и скупость - не говорится, эти слова уже характерны для ислама.
Вот, собственно, и все. Соблюдение среди лета поста без пития воды весь световой день, паранджа на женщинах, приветствие идущего к сидящему (было написано на медресе в Бухаре), уважение родителей и старших и т.д. - все эти требования Аллаха, переданные Магомету, не являются каноническими. Если вы лишь исполняете указанные пять пунктов - вы правоверный.
Превосходство ислама над христианством заключалось в том, что он допустил и допускает развитие собственных культур азиатских народов из древних родовых корней. Негатив ислама, особенно проявившийся на рубеже тысячелетий, состоит в его безудержном стремлении к экспансии и физическому истреблению всего, что препятствует его утверждению.
Корана не допускает равноправия с другими религиями. Ислам в обязательном порядке должен господствовать. Ислам рассчитан только на экспансию. Ситуация вынужденного отступления и обороны в принципе может быть оправдана в христианстве, но она не допустима и не объяснима в исламе.
Ислам появился как религия завоевателей, и это получило свое отражение в Коране. Сегодня к этому добавляется и озлобление в силу того, что ислам не в силах сдерживать разрушающее влияние запада на архаическую культуру мусульманских народов. Ислам - скорее религия ума и договора племен, чем религия духа и сердца. В нем нет душевности. Хотя суфии полагают, что ислам - это и душевность, и сердце, он все же живут вне мира. Ислам суфиев и ислам как государственная религия - совершенно различные вещи. На этом различии делается много спекуляций. В исламе, как в государственной религии, нет любовного экстаза к Аллаху ибо он бесконечно велик, непостижим и не сопоставим с человеком. В христианстве такой экстаз есть у женщин к Христу и у блаженных мужиков к деве Марии. Рядовым мусульманином душевность черпается из семьи и народной культуры.
Вот некоторые цитаты из Корана: Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Аллаху принадлежит то, что в небесах, и то, что на земле. Он прощает, кому захочет, и наказывает, кого захочет. Аллах прощающий, милостивый! (3:124) О вы, которые уверовали, терпите и будьте терпимы, будьте стойки и бойтесь Аллаха, - может быть, вы будете счастливы! (3:200) И чтобы очистил Аллах тех, которые уверовали и стер неверных. (3:135)
Образ сада, который обещан богобоязненным: там реки из воды не портящейся и реки из молока, вкус которого не меняется, и реки из вина, приятного для пьющих, и реки из меду очищенного. И для них там всякие плоды, и прощение от Господ. …Как тот, кто вечно пребывает в огне и кого поят кипящей водой, и она рассекает их внутренности. (47:16,17) А когда вы встретите тех, которые не уверовали, то - удар мечем по шее; а когда произведете великое избиение их, то укрепляйте узы. (47:4) Не слабейте и не призывайте к миру, раз вы выше; Аллах - с вами, и не ослабит Он ваших деяний. (47:37)
Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что запретил Аллах и Его посланник, и не подчиняется религии истины - из тех, которым ниспослано писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными. И сказали иудеи: "Узайр - сын Аллаха". И сказали христиане: " Мессия - сын Аллаха". Эти слова в их устах похожи на слова тех, которые не веровали раньше. Пусть поразит их Аллах! До чего же они отвращены! Они взяли своих книжников и монахов за господ себе, помимо Аллаха и мессию, сына Мариам. А им было велено поклоняться только единому Богу, помимо которого нет божества. Хвала Ему, превыше Он того, что они Ему придают в соучастники! Они хотят затушить свет Аллаха своими устами, но Аллах не допускает иного, как только завершить Свой свет, хотя бы и ненавидели его многобожники. (9:29-32) Аллах поиздевается над ними и усилит их заблуждения, в котором они скитаются слепо! (2:14).
И скажи: "Истина от вашего Господа: кто хочет, путь верует, а кто хочет, пусть не верует". Мы приготовили несправедливым огонь, навес которого окружит их: а если они воззовут о помощи, им помогут водой, подобной расплавленному металлу, которая опаляет лица. Скверное питье и плохое убежище! Поистине те, которые уверовали и творили благое, - Мы не погубим награды тех, кто хорошо творил. Эти - для них сады вечности, где внизу текут реки; они украсятся там в браслеты из золота и облекутся в одеяния зеленые из атласа и парчи, возлежа там на седалищах. Прекрасная награда, и хорошее убежище! (18:28-30)
Подобными изречениями заполнена треть Корана. В исламе нет принуждения. Просто есть свободный выбор между благоденствием и пыткой. Наверное, ислам был бы великой религией, если бы не жажда господства и расправы с инакомыслящими. Но тогда бы он и мировой религией не стал.

Бухара (продолжение)

Вернемся в Бухару. Здесь маленькие дети не отдают себе отчета, где древность, а где современность. Говорят они по-русски, и сами себя зовут "бухарики", что совершенно меняет смысл этого нашего слова. По городу ходит заметное число легенд. Бухарики рассказывали мне, как на одной старой двери была металлическая ручка. Кто-то потер ее, и вдруг выяснил, что она из золота! Ручку на следующий день украли, а за ней ободрали и ряд других ручек, которые были явно из латуни.
На ночлег я остановился в медресе, где учился Айни - действительно хороший писатель, прославленный в советское время. За ночлег в келье заплатил бухарскому бюрократу 1 рубль. Ждал его два часа и за это время сделал этюд. Наконец, пустили во внутрь. Все двери во внутреннем квадратном дворе одинаковы. Надо заранее знать - какие из них ведут в кельи, а какие в служебные помещения, а какие на второй этаж. Дверям этим несколько сотен лет. Все они с резьбой, темные, низкие и узкие. Понимаюсь на второй этаж. Там галерея келий, вхожу в свою - №66, и ударяюсь о косяк. За низкой дверью столь же низкий метровый туннель. Нужно входить в жилище с поклоном и так идти шаг - два согнувшись. А всякий, кто входит без благолепия, и согнулся лишь, чтобы проскочить - тот получает по темечку удар от каменной стены. Между дверью и кроватями - ширма. В толще стены медресе - естественный балкон, который открыт на улицу единственным окном. Потолок в келье очень высокий.
Расположился на кровати у балкона. Вечером появился еще один жилец - какой-то мужик из Самарканда, который рассказывал, что он читал "Манас" и "Шахнаме". Он находил это частью своего образования и достоинства. Приглашал к себе в гости.
В келье очень хорошо летом. Прохладно и не жарко. Зимой, наверное, тут холодно. Не понятно, где в этом медресе проходила учеба? Во дворе нынче пустая площадка. Ранее там молились. Ну, а классы где?
Вечером решил подняться на ту часть Арка, которая заброшена. Полез с северной стороны по очень крутому склону, хватаясь за какую-то трубу, идущую сверху, как за трос. Надо мной нависают останки стен, сложенных пятьсот лет назад. А не рухнут ли они сейчас? Каменные потроха. Вижу, что бревна здесь выполняют роль связки в кирпичных стенах, как в наших средневековых строениях - железные балки. Наверное удержат, не рухнут. Стена высотой 10 - 12 метров. Сверху, на глиняном плато с культурными остатками, стая собак. Гоню их камнями. Собаки в Азии столь же трусливы, как и люди. Отсюда, с древних развалин, открывается вид на старую Бухару. Пишу два этюда, фотографирую. Вот он, город, которому две тысячи лет, у моих ног. И я любуюсь провалами теней и переливами желтых и коричневых цветов его стен в закатном солнце, оттенками света в зеленых и синих эмалях. Стены, колонны, купола, зубцы, башни, минарет - один за другим и до горизонта. Безлюдье, все местные жители как будто спят. Безветрие, бархатный воздух, вечерняя прохлада после знойного дня. Чувствую, что счастлив. А ведь не часто, и не на долго чувствуешь себя в жизни счастливым.
Желтый город таит в голубом море воздуха. Солнце заходит. На гору поднимается молодой болгарин. Он немного знает русский. Мы беседуем. Он удивлен, что в СССР можно путешествовать вот так просто, без каких либо письменных разрешений. Я не спросил - откуда у него в голове эта вражья пропаганда. Слишком уж хорошо было. Вместе спускаемся вниз с восточной стены. Но хорошо лазает, вероятно лучше меня. Наконец, в нарушение тишины, вдалеке по улице идет какая-то дурацкая процессия с барабаном и трубой. Слышно далеко, а народу мало. Узнать о них ничего не смог.
Ночью в Бухаре, как и во всех восточных городах, воркуют голуби. Это маленькие голуби, не такие как в наших городах, и их непрерывное гуля-гуля-гуля, да еще треск насекомых с вечерним зноем по своему опьяняют атмосферой тайной жизни. Никаких ночных кабаков и борделей в тех городах, конечно, не видно и не слышно. Зато по рассказам, люди, ехавшие на самом раннем троллейбусе по Самарканду, почти на каждой остановке, видели трупы зарезанных людей. Но Самарканд - далеко. А так ли оно и в Бухаре - или не так, мне не довелось узнать.
На следующее утро, написал еще пару этюдов, сходил в торговые купола и купил там открытки Бухары. В куполах прохладно и достаточно светло. Круглые отверстия сделаны в вершинах куполов. Через некоторое время можно проясневшим умом вспомнить: что именно мне здесь надо, и сосчитать деньги. Древнее средневековое строение, а как работает!
Сфотографировал в лицо бухарского торговца, чему он был крайне недоволен и поднял крик.
На базаре купил две дыни. Одну начинающую гнить, но действительно вкусную. Старая плутовка - торговка понимала, что завтра для ее дыни место на помойке. И так меня словами умело обволокла, что внутренне улыбаясь, я заплатил ей просто за одно это умение. Но и с дыней не прогадал.
Снова посидел в чайхане у памятника Ходжи - Насредину возле Караван - Сарая, построенного так же прямоугольником, как строят медресе. Посидел на берегу пруда с ивами и зеленой водой. Ивы толстые, времен эмира.
После спустился в древнюю подземную сумеречную чайхану, где сидели одни старики. Мне показалось, что там сыро и неуютно. Выпил соку, поговорил с народом про горы, там же съел плутовкину дыню, и пошел на остановку автобуса №21, что везет к железнодорожному вокзалу.
По дороге шофер остановил автобус и содрал со всех еще по 15 копеек, будто мы все в автобусе за билеты в кассу не платили. Безобразие. От меня этот сукин сын потребовал еще и за багаж заплатить.
На станции, в Бухаре I, зашел в милицейский участок и спросил - насколько законны такие поборы с граждан? Местные менты почему-то резко оживились, предложили тут же составить акт и отвести их к шоферу. Но сдавать мерзавца - шофера ментам показалось гадко. Сказал, что у них тут мафия, а я случайный проезжий человек. Меня просто зарежут за те четыре часа, которые я буду ждать поезда. Пусть они своего человека посадят в автобус и возьмут шофера во время его грязного дела, справедливее будет… На вокзале легко купил билет в багажный поезд на Хиву и отъехал в 22.00. Луна была в соединении с Марсом.

Хива

Почтово- багажный поезд едва тащился. С людьми было всего четыре вагона, и везли нас как дрова. То поезд стоял часами в пустыне, то вдруг начинал ехать, и тогда от рывка люди и вещи летели с полок. Одно благо: он давал свисток, а ехать начинал медленно и только через несколько минут. Тогда народ, который на стоянках разбредался от поезда, успевал забраться в него снова.
Жара. Как глиняный стол - на север и юг раскинулась пустыня. Где-то на горизонте шоссе, по нему скользят еле заметные автомобили. Под ногами сухая верблюжья колючка. Все сжалось, листочка зеленого не видать, везде пыль и сверху купол голубого неба.
Пропускаем три товарняка. Наконец, они пролетают, и от них на горизонте остается лишь облако черной копоти. Наконец, едем и мы. Безбрежная, безбрежная пустыня. Ее площадь, наверное, превосходит Германию и Францию вместе взятые.
Вдали блистает голубое озеро, но вокруг него нет даже оазиса. За десятки километров видно как горят газовые факела на нафтеразработках.
Останавливаемся на каком-то безликом полустанке. Десяток домов. Дерево. Осел с седлом. Дети в грязной и рваной одежде. Разбитый грузовик, а вокруг пустыня и жара. Вот здесь и прожить жизнь. Вот безрадостное существование! Отсюда более никуда. Тупик в пустыне. Если погибнет колодец, то все это будет брошено, люди перейдут в другое такое же тупиковое поселение.
Наконец, поезд дотащился до Ургенча. Это древний город, в нем бывал Александр Македонский, но теперь ничего древнего в нем не осталось. Однажды Амударья разлилась и смыла весь древний город. Может быть, это случилось в результате землетрясения, кто знает?
Времени на раздумья не оказалось. Не понятно почему, из нашего поезда азиатский народ вдруг в панике бежит к автовокзалу. Не понимаю - что собственно происходит. Но, видно, здесь так заведено. Все бегут дружно, и я вынужденно поспеваю за ними. От паникеров вокзальная площадь с автобусами отделена решеткой. Для посадки в автобус нас запустили в клетку с решеткой даже сверху. Я понял, что оказался пойман. Все томятся в большой клетке десять минут. Наконец, подъезжает автобус на Хиву. Охрана открывает железную дверь к автобусу. И толпа из клетки с ревом бросается на двери. Все рассаживаются и еще остаются места. Вхожу последним и сажусь. Автобус стоит и ждет еще 15 минут, и потом едет. В автобусе кричит какая-то кликуша. На пол пути она вылезает, и наступает покой. Чудной здесь народ.
По дороге в Хиву орошаемые поля. Сухость и сухость. Вот проклятое место эта Азия. Надоело, домой хочу в леса хвойные!
Местная шпана решила закурить. Достали папиросы. С меня спросили спички. Сказал, что не дам. Разговорились. Представился математиком. Здесь очень уважают математиков. И быстро проявляют радушие. Если бы сказал, что физик - то они, наверное, просто не поняли бы кто я такой. Когда вышли из автобуса, это хитрые ребята опять спросили спичек, будто у них с самого начала не было. Спички я им выдал. Далее они заплатили за меня в такси, когда ехали к старому городу, напоили водой и предложили мне в жены какую-то свою родственницу. Она, де будет разговаривать только с тобой и ни с кем больше. Предложили провести экскурсию по Хиве.
Откуда же такая общительность? Конечно, у этих ребят есть свой интерес в России. Но при этом я начинаю смутно подозревать, что есть и во мне какие-то далекие азиатские корни. Похоже, эти ребята нашли во мне что-то такое привлекательное, о чем сами не догадываются. И они не рассматривают меня сейчас именно как живца.
Поблагодарил за все и отправился смотреть город один. Издали виден его гигантский не достроенный минарет. Его высота, якобы должна была быть метров двести. А построили башню только метров на тридцать и покрыли ее эмалями. Стены Хивы, как и в Бухаре - из глины. Башни похожи на гигантские колбы. Город желтый, весь кирпичный с "головы и до пят" и вылизанный под туристов, аж противно. Нет, не приемлет этого нагромождения камней моя душа.
Внутри города крепость с гаремом. В гареме кельи по типу караван- сарая. Мозаики в гареме нежно возбуждающих алых и желтых тонов - сделано специально для женщин. В гаремном дворе колодец - деревянная бочка с блоком. Туда можно кидаться несостоявшимся женам. Вода в таких колодцах дрянная. Из полумрака арки, не отрывая взгляда, за мной следила смотрительница. Надо же, все есть , а жен - нет.

В Хиве узкие улочки и вдоль высоких стен узкие башенки. Прямо в городе некое мемориальное кладбище из кубов и полусфер органически вписано в чуждую для меня архитектуру города. Не понял как на него и зашел и как вышел. Пустынные улицы, пустые площади. Здесь трудно представить жизнь. Вообще, трудно поверить, что все это правдоподобно. Ощущение гигантской подделки. Тут совершенно нечего делать. Единственное отдохновение получил в мечети с деревянными резными колоннами. Колонны потрясли и я стоял в обнимку с одной из них.
Добрался до туристического центра и спросил в фешенебельном отеле: есть ли места?
Из за резной в белом орнаменте стены вышла самоуверенная администраторша, и в отеле места для странника, конечно, не нашлось.

По Хиве разгуливают туристы матрасники - уничтожители исторического духа. Поставить тут палатку и пожить - это уже кажется выше моих сил. Иду пешком к станции. Пленка кончилась, рюкзак порвался, воду всю допил. Грязный как свинья. Рассчитывал помыться в гостинице, ан нет. Но, велик Аллах! Меня на опаленном солнцем шоссе вдруг подбирает маршрутка, и я быстро добираюсь до Ургенча.
Провались эта Азия пропадом, пора домой! Странникам тоже надо отдыхать. В Ургенче становлюсь в билетную кассу и сразу возле меня оказывается пять человек. Из них трое первых, а двое - вторых. Почему же тогда они не все первые? Город безумцев.
Билетов хватило на всех. Взял билет на Поворино, от которого хотел ехать в Харьков, а далее в Витебск в Белоруссию. Но в поезде раздумал. Переплатив начальнику поезда десять рублей, так и не вылезая из вагона, поменял билет на Москву.
До самого севера Каспийского моря, и несколько далее идет пустыня. Здесь, к востоку от Каспия пески и барханы, и, наконец, верблюды. Подъезжаем к Гурьеву - это граница Руси, здесь увидел первые церкви! На фоне заходящего солнца, пастух на верблюде с длинным шестом гонит домой овец. Проезжаем соленые, иногда высохшие озера. Их соль блестит на солнце как снег. По краям рыхло и бело, а в середине как на льду - гладко и темно. Если вода тут и есть, то под слоем соли.
И, вот, наконец, Гурьев. На платформе вижу русских людей. Русь, Русь! Она же, оказывается, совсем не большая. Можно за сутки проехать. А по Азии от стен Памира вот до Каспия - четверо суток.
После Азии становится понятно как прекрасна Русь, как должно относиться русским людям друг к другу: с великой любовью. Ибо русские - это подлинно отважные, прекрасные люди.
О, красно украшенная земля Русская! Многими красотами удивлена ты еси…

Писал Велимир со своих путевых записок, через восемнадцать лет после путешествия в Азию, в 2004 году

КНИГА ПРИРОДНОЙ ВЕРЫ

Язычество - Вера и образ жизниЯзычники в наши дниЛитература, Интернет-ресурсыЭкологическое ВозрождениеКольцо форумов СлавииНовое
О Содружестве Природной Веры
Основы ВероученияНаши целиОбщественные акции и этическое учениеОбряды "Славии"Вечевые Собрания

Реклама:


?aeoeia@Mail.ru
rax.ru: iieacaii ?enei oeoia ca 24 ?ana, iinaoeoaeae ca 24 ?ana e ca naaiaiy
 
Rambler's Top100